Истинная игрушка для Альф

5 глава

Лиэнн затягивает последний шнурок на моей спине — я чувствую, как ткань стягивается вокруг ребер, облегает талию. Корсет? Нет, не совсем. Что-то более мягкое, гибкое — ткань облегает тело идеально, словно отчасти подстраиваясь под все изгибы тела.

— Вот так, — Лиэнн отступает, и я чувствую, как ее пальцы напоследок разглаживают ткань на лопатках. — Рэйва, подай накидку. Ту, серебристую. И заколки, вон те, с белыми камнями.

Рэйва шуршит где-то справа, и я слышу тихое позвякивание — металл о металл, нежный, мелодичный звук, похожий на крошечные колокольчики. Тело стоит ровно, послушно, с прямой спиной и расправленными плечами. Руки свободно опущены вдоль бедер, пальцы чуть разведены, и я ощущаю, как воздух проходит между ними — теплый, ласковый. Он пропитан тем цветочно-пряным ароматом, который, кажется, здесь повсюду.

Мне хочется сжать эти чужие пальцы в кулаки. Хочется вцепиться ногтями в ладони, чтобы боль — острая, настоящая — пробилась и дала мне возможность хоть как-то двигаться. Но пальцы остаются расслабленными, мягкими, послушными. Красивая кукла в красивом платье.

Я чувствую, как слой за слоем на мне появляется наряд. Первый — та невесомая сорочка, которую надели раньше, она льнет к телу, как вторая кожа, едва ощутимая. Второй — платье. Оно почти ничего не весит, и это странно, потому что ткань плотная, с переливчатым блеском, который я ловлю краем глаза, когда тело чуть поворачивается по молчаливой просьбе Лиэнн. Цвет — глубокий, сложный. Ни белый, ни серебристый, а что-то среднее и с едва заметным, красивым блеском. Он меняется в зависимости от угла — то вспыхивает холодным серебром, то теплеет до жемчужного, то уходит в едва заметную лаванду.

Вышивка покрывает лиф и расползается вниз по юбке тонкими, почти невидимыми нитями. Я чувствую их пальцами, когда тело случайно проводит рукой по бедру, — крошечные, чуть выпуклые узоры, похожие на те символы, что мерцали на панелях в медицинском зале. Знакомые и непонятные одновременно.

Рэйва подходит сзади и начинает что-то делать с волосами. Я чувствую, как зубцы гребня проходят по прядям — медленно, осторожно, от макушки к кончикам. И чувствую длину. Волосы длинные. Очень длинные — гребень скользит и скользит, и пряди тянутся куда-то ниже лопаток, ниже талии, и это неправильно, это невозможно, потому что у меня — у настоящей Леры — волосы до плеч. Темные, чуть вьющиеся, вечно путающиеся. Мама всегда ругала меня, что я не расчесываю их как следует…

Мама…

Горло фантомно сжимается, но тело, конечно, никак на это не реагирует. Дышит ровно. Стоит прямо. Позволяет себя расчесывать.

Рэйва собирает волосы в сложную прическу — я чувствую, как пряди натягиваются, как заколки покалывают кожу головы, как часть волос остается свободной и падает на плечи тяжелой, гладкой волной. Каждая заколка — маленький холодный укол, и к каждому я прислушиваюсь с болезненной жадностью. Это хоть что-то. Хоть какое-то ощущение, которое принадлежит мне — пусть я не могу на него ответить, пусть не могу поморщиться или отдернуть голову, но я его чувствую, и это значит, что я еще здесь. Я еще существую.

Впрочем, я все чувствую… Это и обезнадеживает…

— Лунные камни ей идут, — бормочет Рэйва, отступая. — Посмотри, как они играют с оттенком кожи. Будто для нее созданы.

— А браслеты? — спрашивает Лиэнн. — Старшая сказала надеть парные.

— Сейчас…

Мне на запястья ложатся тонкие браслеты. Я чувствую их вес — легкий, но ощутимый. Они смыкаются вокруг запястий с тихим щелчком, и по коже проходит едва заметное покалывание, словно слабый электрический разряд. Тело чуть вздрагивает, и я вздрагиваю вместе с ним — непроизвольно, изнутри.

Что это было?

Покалывание проходит так же быстро, как появилось, оставляя после себя легкое тепло в запястьях. Браслеты чуть пульсируют — в такт сердцебиению, я чувствую это отчетливо, — и мне становится не по себе. Украшения? Или что-то еще?

— Готово, — выдыхает Лиэнн и отходит назад.

Обе девушки замирают. Я чувствую их взгляды и тишину, которая наступает после. Тишину, в которой я слышу только пение тех странных птиц за окном и собственное размеренное дыхание.

— Рэйва, — голос Лиэнн звучит тихо, почти благоговейно. — Она же…

— Вижу.

Пауза.

— Зеркало, — решает Лиэнн. — Она должна себя увидеть. Принеси зеркало.

— Лиэнн, нам не давали указаний…

— Я знаю. Но посмотри на нее. Она заслуживает хотя бы увидеть…

Короткая тишина. Потом — шаги Рэйвы, быстрые и легкие. Шорох, негромкий скрип, и что-то перемещается — что-то большое, я чувствую движение воздуха.

— Вот, — говорит Лиэнн мягко. Обращается ко мне. Берет меня за плечи — осторожно, бережно, как хрупкую вещь — и разворачивает.

Тело послушно поворачивается, благодарно улыбается и кивает.

Глаза поднимаются.

И я вижу.

Зеркало.

Огромное, в полный рост, в раме из того же переплетения ветвей, что на потолке. Отражение четкое, детальное, до последнего волоска, до последней складки на платье.

И в этом отражении стоит девушка.

Не я.

Не Лера.

Кто-то другой.

От этого осознания мир покачивается, хотя тело стоит неподвижно. Если бы я могла — я бы пошатнулась, я бы схватилась за что-то, я бы, может, закричала. Но тело стоит. Смотрит прямо на свое же отражение. Ресницы чуть подрагивают.

А самое главное, девушка в зеркале — блондинка.

Волосы — длинные, тяжелые и идеального, холодного пшеничного оттенка. Те, что собраны наверх, переплетены с тонкими серебристыми нитями, которые мерцают в лучах солнца. Те, что оставлены свободными, льются по плечам и груди ровными волнами, блестящими и совершенными, прямо как в рекламе дорогого шампуня.

Я — брюнетка. Была всегда брюнеткой. Темные волосы, которые мама заплетала мне в косу каждое утро, пока я не выросла и не стала этого делать сама.

Лицо.

Лицо в зеркале — не мое. Ни единой знакомой черты.

У меня милое лицо. Круглое, с округлым подбородком, нос — чуть вздернутый, с россыпью веснушек, которые я всю жизнь ненавидела. Губы — обычные, не тонкие и не полные. Глаза — карие, мамины.

Здесь же все другое.

Лицо вытянутое, с высокими, ровными скулами, которые отбрасывают легкие тени на впалые щеки. Кожа — фарфоровая, бледная, с тем едва уловимым золотистым оттенком, который я заметила еще у служанок, только здесь он нежнее, тоньше, словно свет проходит сквозь кожу изнутри. Нос — прямой, чуть вздернутый, утонченный. Губы — полные, красиво очерченные, с четким изгибом верхней и мягкой припухлостью нижней…

Глаза.

Глаза — не карие.

Они серо-голубые, светлые, холодные, с темным ободком вокруг радужки и голубыми крапинками ближе к зрачку. Большие, чуть раскосые, обрамленные густыми темными ресницами, которые контрастируют со светлыми волосами. Выразительные. Красивые. И абсолютно чужие.

Я ищу себя. Отчаянно, лихорадочно ищу в этом отражении хоть что-то знакомое — изгиб брови, форму уха, линию подбородка.

Но нет.

Ничего…

Ни одной общей черты, ни одного совпадения. Даже пропорции — все другое. Девушка в зеркале выше меня. Ощутимо выше. Я это чувствовала и раньше — когда тело стояло, когда шло, когда поворачивалось, — но теперь вижу. Длинные ноги, узкая талия, плечи чуть шире, чем у меня настоящей, спина — ровная, с красивым изгибом. Шея — длинная, тонкая, с выступающими ключицами. Руки — изящные, с выступающими костяшками на кистях и длинными пальцами, которыми можно играть на рояле…

Это тело — произведение искусства. Оно совершенно. Оно выверено до миллиметра, до последней линии. Каждая пропорция — идеальна, каждый изгиб — гармоничен. Живое существо не может быть таким. Не должно. Природа не создает таких существ — с такой симметрией, с такой безупречностью, с такой невероятной красотой.

Мне хочется кричать. Хочется биться изнутри о стенки этой золотой клетки, которая ходит, дышит и выглядит как сказочная принцесса. Хочется разбить это зеркало — чужими руками, которые не подчиняются, чужими кулаками, которые не сжимаются.

Это не я! Это не я! Вы слышите? Это не я!

Но никто не слышит…