Измена. Я (не) вернусь!

Глава 10

Вадим

Я проснулся от того, что стало холодно. Потянулся рукой — рядом пусто. Машина стояла на месте, ночь уже сменилась ранним утром, и в салоне пахло её духами и чем-то ещё — тёплым, живым, родным. Я провёл ладонью по сиденью, где она была ещё минуту назад. Тепло оставалось, а её уже не было.

Поднял голову, обвёл взглядом пространство. Она сидела впереди, в водительском кресле, закутавшись в свою кофту, сжимая в руках термос. Тихо пила, глядя в окно.

Я остался лежать, не шелохнувшись. Просто смотрел на неё.

Боже, как же я по ней скучал. Даже не понимал этого до конца, пока не коснулся её снова. Пока не услышал её дыхание, не почувствовал, как её тело поддаётся моему. Пока не услышал, как она шепчет моё имя так, будто оно всё ещё что-то значит.

Я сел, натянул рубашку, застёгивая пуговицы наугад. Горло сдавило.

Мы снова были вместе. Телом. Но не сердцем. Не разумом. Её взгляд говорил всё: она не простила. И, возможно, не простит никогда.

Я не мог винить её. Сам бы себя не простил.

Открыл дверь, вышел на свежий воздух. Потянулся. Тишина. Только редкие птицы начинали петь. Роса на траве, туман по земле, дом в нескольких метрах от нас — мрачный, тяжёлый, как память, от которой невозможно избавиться.

Я стоял и думал: как я вообще сюда пришёл?

Что должно было случиться, чтобы я, взрослый мужчина, верил в приворот, в гипноз, в проклятую старуху, которой даже нет в живых?

Но я верю. Потому что другого объяснения у меня просто нет.

Потому что иначе мне придётся признать, что я был подлецом по своей воле. Что вычеркнул Алёну, дочерей, любовь, жизнь — сам. Хладнокровно. Сознательно.

А я не хочу в это верить. Не могу.

— Всё ещё думаешь, что это был просто сон? — её голос прозвучал за спиной.

Я обернулся. Алёна стояла рядом, завернувшись в кофту, с прищуром смотрела на меня. Под глазами тени, на лице следы бессонной ночи, но в глазах… всё та же тёплая, такая родная глубина, которую я когда-то потерял.

— Нет, — честно сказал я. — Не думаю.

— Тогда что теперь?

Я закусил губу. Хотел бы знать.

— Хочу, чтобы ты поняла.

Она фыркнула, отвела взгляд.

— Ты украл у меня шестнадцать лет, Вадим. Что мне понимать?

— Я сам у себя их украл, — сказал я тихо. — Но если это правда… если я не знал, если был под влиянием… Я должен бороться за нас. Или хотя бы… за тебя.

— А как же твоя семья? — её голос стал тише, почти глухим. — Дети? Жена?

Я отвёл глаза.

— Я не могу вернуться к той жизни, зная, что она построена на лжи.

Она усмехнулась.

— Тебе удобно теперь так говорить. После ночи в машине.

— Мне ничего не удобно, — сорвалось с губ. — Я разрываюсь, Алёна. Я не знаю, как жить дальше. Я просто хочу, чтобы ты знала: это не ты виновата. Это не ты была недостаточной. Не ты разрушила всё.

Её глаза затуманились, но она сглотнула, отвернулась.

— Я знаю.

Эти два слова прозвучали тише ветра, но в них было всё.

Я подошёл ближе, не дотрагиваясь. Просто стоял рядом.

— Я не жду, что ты простишь меня. Или поверишь. Или вернёшься.

Она медленно повернулась, встретилась со мной взглядом.

— Тогда зачем всё это?

Я посмотрел на неё.

— Чтобы у нас хотя бы был шанс. Потому что если бы я ушёл тогда просто так — это одно. Но если меня забрали у тебя — я не могу просто молчать.

Её губы дрогнули.

— У нас был шанс. И ты его уже однажды упустил.

Я кивнул.

— Но теперь я хочу выбрать.

Она долго молчала.

А потом тихо сказала:

— Это уже не только моё решение, Вадим. У меня есть девочки. Есть жизнь. И страх, что всё это снова закончится.

Я смотрел на неё, слушал каждый её вдох, каждую паузу, каждое слово — и не знал, как вообще продолжать жить, если сейчас она уйдёт. Не потому, что я был слабым. А потому что только сейчас — впервые за шестнадцать лет — чувствовал, что дышу по-настоящему.

Но она была права. Всё не так просто. Всё уже не только между нами. Есть дети. Есть прошлое. Есть разрушенные жизни.

И я должен сделать хоть что-то.

— Мне нужно к специалисту, — вырвалось у меня.

Алёна прищурилась.

— К какому ещё специалисту?

— Психологу. Гипнологу. Не знаю. К человеку, который сможет понять, что со мной сделали… и как это развеять.

Я сам не верил, что всерьёз об этом говорю. Всю жизнь смеялся над такими вещами. Приворот, гипноз, внушение — казалось бредом, пока сам не проснулся однажды и не понял, что последние шестнадцать лет моей жизни — будто плёнка, в которой кто-то подменил кадры.

— Думаешь, это поможет? — тихо спросила она.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но если мне вправду что-то внушили… я хочу это вытащить. До конца. Я хочу знать, что мои мысли мои. Что чувства мои. Что выборы были моими. А не чужими.

Алёна смотрела на меня долго. Слишком долго. Я не знал, что она видит. Усталость? Надежду?

— Я не хочу снова терять себя, Алёна.

Она чуть заметно кивнула.

— Тогда начни с того, чтобы понять — кто ты сейчас.

Я молча сел обратно в машину. В груди пульсировало тревожное чувство — будто я встал на тонкий лёд. Любое неловкое движение — и провалюсь.

Через два дня я сидел в кабинете психотерапевта. Женщина лет сорока, в очках, с лёгкой, профессиональной улыбкой. Я бы ушёл через пять минут, если бы не устал чувствовать себя чужим в собственной жизни.

Я рассказал всё. Почти всё. Без деталей, без имен, без лишней драмы — но суть была ясна. Впервые в жизни я слышал себя со стороны. Слова звучали так, будто я описываю сюжет фильма. И всё равно внутри было жутко.

— Вы говорите, у вас ощущение, что вами управляли? — спокойно уточнила она. — Не в метафорическом, а в буквальном смысле?

— Да. Сначала я думал, что просто сошёл с ума. А потом… были разговоры. Совпадения. Люди, которые помнили меня иначе, чем я себя.

Она сделала пометки.

— У вас никогда не было проблем с памятью?

— Нет. Но шестнадцать лет я не вспоминал свою первую жену. Вообще. Даже в моменты, когда должен был. Даже когда слышал её имя.

— И теперь воспоминания возвращаются?

— Да. Внезапно. Острыми кусками.

Она задумалась, потом кивнула.

— Вы правы, Вадим. Это может быть постгипнотическое внушение. Или его остаточное влияние. Такое бывает, когда гипноз проводился не в терапевтических целях. А для… скажем так, управления.

Я смотрел на неё, как на пришельца.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно. Такое состояние не редкость, особенно если гипноз совмещался с эмоциональной манипуляцией. К примеру, если вам говорили, что настоящая любовь — это что-то другое, и постоянно подкрепляли это через близость, разговоры, повторы. Создавали новую картинку. Отделяли вас от старой жизни.

Я провёл рукой по лицу.

— Это можно убрать?

— Можно попробовать. Но это требует времени. Погружения в себя. Работа с прошлым. И с чувствами.

— Я хочу. Я должен.

Она кивнула.

— Тогда начнём.

Я вышел из кабинета разбитый, но… впервые за долгое время — живой.

Шаг за шагом я возвращаюсь к себе. К тому, кем был. К тому, кого любил.

К той, кого потерял.

И, возможно, ещё могу вернуть.

Алена

Я два дня ходила кругами. Не спала. Не ела. Просто молчала, наблюдая, слушая, как девочки смеются в соседней комнате, как мама снова ругается на новости, как в доме всё будто не изменилось.

Но всё изменилось.

Я не знала, с чего начать. Как это вообще сказать? Как объяснить то, во что сама едва поверила?

Но я обещала ему. Себе. Им. Что всё расскажу. Что больше не буду молчать.

В воскресенье утром я проснулась раньше всех. Села на кухне, включила чайник и просто смотрела в окно, собираясь силами.

«Сейчас или никогда.»

— Ма, ты чего такая? — Надя зашла на кухню в пижаме, зевая. — Ночь не спала?

Я кивнула, глядя в кружку.

— Разбуди Киру. И бабушку. Мне нужно с вами поговорить.

— Что-то случилось?

Я подняла глаза.

— Просто… иди.

Через десять минут мы сидели вчетвером за столом. Мама напротив. Девочки по бокам. Я не знала, с чего начать. Поэтому просто сказала:

— Это будет звучать дико. Может даже как бред. Но я прошу — дослушайте до конца.

Они переглянулись.

— Речь пойдёт о Вадиме.

— Мам, — Кира закатила глаза. — Только не снова.

— Кира, — строго сказала бабушка, — слушай.

Я кивнула.

— Мы с ним… были у одной женщины. Вернее, у внучки одной женщины. Она рассказала… Она сказала, что тогда, шестнадцать лет назад, Вадим ушёл не по своей воле. Что его… приворожили. А потом с ним ещё работали через гипноз.

Тишина была такая, что я слышала, как тикают часы в коридоре.

— Что? — Надя вскинула брови. — Мама, это шутка?

— Я знаю, как это звучит. Но он начал вспоминать. Обрывками. Он не мог понять, почему не думал о вас, не вспоминал… даже не чувствовал боли. Просто жил… как по сценарию.

— Это же мистика, — Кира фыркнула. — Мам, ты серьёзно?

Я уже хотела что-то сказать, но тут подала голос мама. Её голос дрогнул:

— Это может быть правдой.

Мы втроём повернулись к ней.

— Что?

Мама смотрела на стол. Потом подняла на нас глаза. И в них уже блестели слёзы.

— Когда мы жили там… в том посёлке. Все знали эту бабку. Про неё ходили легенды. Люди к ней ездили со всей округи. Она… она вмешивалась. Не просто в судьбы. В души.

Я не дышала.

— Я думала, что это всё сплетни, — шептала мама. — Но были случаи. Женщины, которые уходили из семьи. Мужики, которые сходили с ума. Мальчик из соседнего двора… его мать к ней ездила. Потом он сам себя не помнил.

— Почему ты никогда не говорила? — прошептала я.

Мама тяжело вздохнула.

— Я боялась. Не хотела думать, что это реально. А потом ты осталась одна. Я видела твою боль. И просто… молчала.

Слёзы скатились по её щекам.

— Он был хорошим. Я ведь его знала. Он любил тебя. Девочек. Он жил этой семьёй. А потом… как отрезало.

Кира молчала, сжав губы. Надя плакала. Тихо, по-детски.

— Алена, — прошептала мама, — как мы могли не увидеть? Как могли не понять?

Я уткнулась лицом в ладони.

— Потому что боль была сильнее, чем правда.

— Мама… — Надя потянулась ко мне, обняла.

— Он хочет всё объяснить, — выдохнула я. — Он сам до конца не верит. Но он ищет ответы. Он хочет вернуть всё. Хотя бы частичку.

— А мы? — голос Киры дрогнул. — А нам он что вернёт?

Я подняла на неё глаза.

— Это ты у него спроси. Он собирался к вам прийти.

Кира отвернулась, но я видела, как она дрожит.

А мама плакала.

— Прости, дочка. Прости, что я не поняла. Не защитила. Не сказала ничего.

Я обняла её.

— Ты всегда была рядом. И этого хватало.

Тишина накрыла нас. Но это уже была другая тишина. Не оглушающая. Не смертельная.

Это была тишина… надежды.

Я сидел в машине, пока мальчишки сзади перешёптывались. Кирилл молчал, смотрел в окно, Митя что-то шептал Саше, тот кивал, но не отводил от меня взгляда. Он был самый младший, и, кажется, больше всех переживал. А я… я держал руль и чувствовал, как внутри всё сжимается.

Мы уже неделю жили втроём. Я снял просторный пентхаус — не мог позволить себе тащить их в гостиницу или куда-то ещё. Эти стены хотя бы были временно нашими. После того, как я собрал вещи, забрал мальчишек и уехал от Оксаны, она устроила настоящий цирк. Кричала, рыдала, цеплялась мне за руки, говорила, что не переживёт. Но я уже не мог ей верить. После всего, что узнал… после всего, что вспомнил. Я боялся оставлять с ней детей. Она могла быть способна на что угодно.

— Мы приехали, — сказал я, глуша мотор.

Никто не двинулся. Только Саша тихо спросил:

— Мы надолго?

— Насколько понадобится, — ответил я, глядя в зеркало. — Но я рядом. Всё будет хорошо.

Они не ответили. Просто молча вышли из машины.

Психолог, Марина Валерьевна, встречала нас у кабинета — женщина лет сорока пяти, строгая, но не холодная. Я знал её давно, ещё по корпоративным сессиям. Тогда она производила впечатление человека, который умеет вытащить человека из любой трещины.

Теперь я надеялся, что она сможет вытянуть и нас.

— Вадим, здравствуйте, — она пожала мне руку. — Мальчики, заходите, у нас здесь уютно.

Мы прошли внутрь. Просторная, светлая комната, ковёр, удобные кресла, мягкий диван, игрушки в углу. Всё спокойно, без давления. Но Кирилл тут же напрягся, сел подальше от всех. Митя опустил голову, а Саша сел ближе ко мне, сжал мою руку.

— Я знаю, вам не просто. Особенно сегодня. Но мне бы хотелось, чтобы мы познакомились, — мягко начала Марина. — Давайте попробуем по очереди. Скажем, как вас зовут, и что вы сейчас чувствуете.

Саша посмотрел на меня. Я кивнул ему, и он тихо сказал:

— Меня зовут Саша. Мне одиннадцать. Я… боюсь, что папа больше не вернется к маме.

Я почувствовал, как в горле поднимается ком. Марина улыбнулась Саше, тепло, мягко.

— Спасибо, Сашенька. Ты очень храбрый, что сказал это.

Митя поднял голову. Голос у него дрожал, но он заговорил:

— Митя. Тринадцать. Я… не понимаю, что происходит. Всё так быстро. Мы жили дома, теперь мы не живём. Мама плачет. Папа говорит, что мама сделала что-то ужасное. Я не знаю, кому верить.

Марина кивнула.

— Ты не обязан решать, кто прав. Мы здесь, чтобы понять, что ты чувствуешь. Спасибо, что поделился.

Кирилл молчал.

— Кирилл, ты хочешь сказать?

— Нет, — отрезал он.

Марина не настаивала. Просто перевела взгляд на меня.

— Вадим?

Я кивнул.

— Мне сорок два. Я… отец троих мальчиков. И я здесь, потому что боюсь потерять их.

Кирилл усмехнулся, почти беззвучно.

— Поздно бояться, — бросил он.

Я сжал челюсть, но ничего не сказал. Я заслужил. Заслужил всё это.

— Кирилл, ты злишься? — мягко спросила Марина.

Он посмотрел в пол, потом в сторону, наконец ответил:

— Я не знаю. Наверное. Всё это… странно. Ненормально. Просто взять и уехать от мамы. А теперь ещё и вы говорите, что он был под гипнозом. Или под приворотом. Или… не знаю, под чем.

— Ты не веришь? — уточнила она.

— А вы бы поверили? — фыркнул он. — Это звучит как дешёвый сериал.

Я вздохнул. Боль, сжатая в груди, начала пульсировать.

— Кирилл, если бы ты не чувствовал, что что-то не так… ты бы не пришёл сюда, — сказала Марина. — Это уже шаг.

Он не ответил. Только снова опустил глаза.

Марина посмотрела на всех нас и тихо сказала:

— Мы не будем торопиться. Это не разовая сессия. Мы будем работать столько, сколько нужно. Постепенно. Шаг за шагом.

Я кивнул. Это был только первый шаг. Но он уже стоил многого.

Потому что теперь я знал: я больше не бегу. Я иду к ним. К каждому из них. К тем, кого когда-то оставил. И к тем, кого ещё могу вернуть.

Я стоял у её двери, снова. Уже не считал, в какой раз. Но только теперь — не с глупыми обвинениями, не с криком и не с поцелуем, вырвавшимся из боли. Теперь — с чем-то, что по-настоящему важно.

В кармане пальто лежала записка от Саши. “Пап, я хочу, чтобы ты стал собой. Таким, каким я тебя представлял.” Он не сказал это вслух — просто положил клочок бумаги на тумбочку в пентхаусе, перед тем как уйти в школу. Я нашёл утром. И понял: я не могу просто сидеть и ждать.

Я должен идти к ней.

Она открыла не сразу. Долго звенел звонок, потом послышались шаги. Я почти уже развернулся, когда замок щёлкнул, и дверь приоткрылась.

Алёна.

Такая же, как всегда. Только чуть усталее. Сдержанная. Спокойная. Но глаза — те самые. Те, из-за которых я уже месяц не сплю.

— Вадим, — коротко. Без эмоций.

— Привет.

— Что-то случилось?

— Можно поговорить?

Она медленно выдохнула, посмотрела куда-то за моё плечо, потом отступила в сторону, впуская внутрь. Я прошёл, снял куртку, постоял в прихожей, будто снова оказался на экзамене.

Она прошла на кухню, налила себе воды, сделала глоток, не глядя на меня.

— Ну?

— Я ушёл от Оксаны.

Пауза. Она медленно повернулась, поставила стакан.

— Ушёл?

— Увёз детей. Мы сейчас живём отдельно. Я снял пентхаус.

Она ничего не сказала. Только склонила голову чуть вбок, будто пытаясь понять, зачем я пришёл именно с этим.

— Я не мог больше оставаться рядом с ней. После всего, что узнал… после того, как начал вспоминать… — я замолчал. — Она опасна, Алёна.

— Ты долго не замечал этого, — сказала она спокойно.

— Я долго не замечал ничего, — честно признался я. — И теперь пытаюсь это исправить.

Она кивнула. Так просто, будто я только что сообщил ей, что опоздал на автобус.

— Я работаю с психологом. Уже провёл с детьми первую сессию. Говорим, прорабатываем. Сложно. Но я… — я замолчал, чувствуя, как горло перехватывает. — Я пытаюсь вернуть себе себя.

Алёна медленно подошла к окну, встала, облокотившись на подоконник.

— Я рассказала девочкам, — сказала она через паузу.

Моё сердце замерло.

— И?

— Сначала они смеялись. Потом… Мама им рассказала, что знала про ту ведьму. Про всё, что она творила раньше. Слёзы были. Вопросы. Раздражение. Всё сразу. — Она повернулась ко мне. — Но они услышали.

— Это значит…

— Это значит, что они переваривают. И это не быстрый процесс, Вадим. Не жди, что они обнимут тебя завтра. Или через неделю.

Я кивнул. Понимал. Точнее — надеялся, что понимаю.

— Я не пришёл просить прощения, — тихо сказал я. — Я пришёл, потому что не хочу прятать то, что происходит. Хочу, чтобы ты знала: я иду в правильную сторону. Или, хотя бы, пытаюсь.

— Я вижу, — сказала она, глядя прямо в меня. — Но это ничего не меняет.

Я сжал пальцы.

— Ничего?

— Пока — нет.

Я отвёл взгляд.

— Понимаю.

Она подошла ближе. Ненамного. Просто, чтобы не говорить через всё помещение.

— Я устала, Вадим. Мне нужно время. Пространство. Я не хочу видеть тебя каждый день. Не хочу опять строить себе иллюзии.

— Я не прошу тебя ни о чём. Только… не исчезай.

— А ты не торопись. Жизнь уже всё перевернула. Пусть теперь разложит по местам.

Я кивнул. С трудом.

— Если девочки захотят меня увидеть… я приеду в любой момент.

— Я скажу им, — тихо ответила она.

И на этом всё.

Я ушёл, не оборачиваясь. Потому что слишком хорошо знал: если посмотрю на неё сейчас — сгорю.

Кухня утонула в полумраке. Над плитой мерцал слабый свет, тёплый, как сама тишина этого вечера. Я сидела за столом с кружкой ромашкового чая, не чувствуя вкуса, просто держала её в руках, потому что тепло отвлекало от мыслей. Мысли неслись с утра, с разговора с Вадимом. Словно он вновь открыл дверь в ту часть моей души, которую я старалась держать под замком.

Шорох.

Я подняла голову. В дверях стояла Надя.

— Не спишь?

Она пожала плечами, босыми ногами прошла ко мне и молча села рядом. Я заметила, как у неё чуть дрожит подбородок, но она старается не показывать.

— Чай будешь?

Она кивнула.

Я поднялась, поставила чайник. В это время Надя сидела сгорбившись, скрестив руки на груди, будто замёрзла. Я поставила перед ней кружку, присела рядом. Несколько минут мы молчали.

— Мам…

Я обернулась. Голос у неё был тихий, будто она боялась даже говорить.

— Он мне сегодня снился.

Я не перебивала.

— Мы были на озере. Там, где раньше отдыхали. Ты с Кирой жарили кукурузу, а он звал меня кататься на лодке. Я смеялась. Мне было хорошо. А потом я проснулась.

Я всё ещё молчала, только крепче обхватила руками кружку. Надя посмотрела на меня.

— Он не был злым. Не холодным. Он был… ну, как раньше. Папа.

Она сглотнула, а потом выдавила:

— А если это правда?

— Что, Надюша?

— Что он правда был не в себе? Что его… ну… правда как-то заворожили?

Я вздохнула. Медленно, тяжело, как будто воздух стал гуще.

— Ты всегда была самой доброй. Самой верящей. — Я посмотрела на неё. — Но ты же видела, как я жила все эти годы. Видела, как он ушёл. Не звонил. Не искал.

— Видела, — кивнула она. — Но, мам… Я тогда была ребёнком. И всё равно помню, как он меня любил. Как смотрел. Как гордился, когда я выучила первый стих. А потом… будто кто-то выключил свет. И не включал шестнадцать лет.

Я не могла сказать ничего. Потому что чувствовала то же самое.

— А если это не просто предательство? — прошептала она. — А если он и правда… не знал?

Я посмотрела на свою девочку. Такая взрослая, сильная, красивая. А в глазах — снова ребёнок, который пытается понять, почему его мир однажды рухнул.

Я дотянулась и взяла её ладонь в свою.

— Я не могу тебе сказать, что прощаю его. Я не могу сказать, что всё понимаю. Но я начала сомневаться. И если даже один процент правды в том, что он говорит — мы не имеем права отвернуться.

Надя зажмурилась, кивнула.

— Я просто хочу понять, мама. Мне не хочется больше ненавидеть. Это тяжело.

Я погладила её по руке, почувствовала, как она чуть дрожит.

— Всё будет хорошо, доченька. Мы вместе всё поймём. Мы справимся.

Она кивнула снова и прижалась ко мне. Я обняла её, как в детстве. Как будто время откатилось назад. Как будто она снова была той маленькой девочкой…

И в этот момент я впервые за долгое время почувствовала: что-то меняется. Может, ещё не к лучшему. Может, всё ещё в трещинах. Но лед начал трескаться.

И внутри — теплилась надежда.

Вадим

— Пап, — голос Кирилла зацепил меня, пока я складывал в посудомойку тарелки после ужина.

Я обернулся. Он стоял в дверях кухни, опираясь на косяк, с задумчивым лицом.

— А можно вопрос?

— Конечно.

Он подошёл ближе, сел за стол, скрестил руки.

— Мы… Мы ведь не одни дети у тебя, да?

Я застыл на секунду. Сердце сделало паузу. Но я кивнул.

— Нет. У вас есть сёстры. Две.

— Кира и Надя, да? — уточнил он.

Я снова кивнул.

— От первой жены?

— Да. От Алёны.

Митя и Саша уже подслушивали из коридора. Я видел их тени. Не вмешивался.

— А почему мы с ними не знакомы? — спросил Кирилл.

— Это долгая история, — начал я, — и… не самая простая.

— Но они же наши сёстры, — сказал он. — Родные. Если ты сейчас с нами, если ты говоришь, что хочешь, чтобы всё было по-настоящему… почему мы до сих пор не знаем их?

Я сел напротив.

— Потому что взрослые иногда ошибаются. Потому что я очень долго был… не тем, кем должен был быть. И сейчас я только начинаю всё расставлять по местам.

— Мы хотим с ними познакомиться, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Если ты не против.

Я улыбнулся слабо. Горло перехватило.

— Я не против, Кир. Просто хочу, чтобы это было правильно. Чтобы никто не чувствовал себя лишним, чужим.

— Мы не чувствуем. Мы — твои дети. Они — тоже. Это не сложно.

Из коридора послышался голос Мити:

— Мы тоже хотим!

А потом — Саша:

— А они красивые?

Я рассмеялся сквозь комок в горле.

— Очень.

Кирилл кивнул.

— Тогда сделай это, пап. Организуй встречу. Только не дома. Где-нибудь… в парке, может? Или в кафе. Чтобы всем было легче.

Я понял, что он прав.

Внутри меня одновременно поднялась тревога и странное облегчение. Дети были готовы. Они — быстрее меня приняли то, что для меня самого ещё оставалось тяжёлым грузом.

Я кивнул.

— Хорошо. Я поговорю с Алёной. Если она согласится — встретимся в выходные. Все вместе.

Кирилл встал.

— Спасибо.

Он уже почти вышел, но потом обернулся.

— Пап… Спасибо, что сейчас ты настоящий.

Я закрыл глаза на секунду. Чёрт. Мальчишки… мои мальчишки, такие сильные, такие мудрые не по возрасту. Они заслужили знать правду. Заслужили быть частью всей моей жизни, а не её половины.

Теперь дело за мной.

Я должен поговорить с Алёной.

Убедить её, что пора.

Пора собрать всех вместе.

Пусть даже это будет первый шаг.

Но он должен быть сделан.