Глава 37. Возрождение

Янгхаар учился уживаться с болью. Она была разной.

Разноцветной.

Синей. Стеклянной, хрупкой в раздробленных костях. Горячей. Эта не умолкала ни на мгновенье, словно Ерхо Ину последовал за Янгаром в Горелую башню.

И порой, засыпая, Янгар слышал такой знакомый хруст.

Желтой. Медово-тягучей в разодранных мышцах. Порой она утихала, позволяя вдохнуть, но возвращалась с новой силой, затапливая сознание. И тогда уж Янгар не в силах был сдержать стон.

Рыжей, как пламя, на ожогах. Огонь оставил частицу себя, чтобы день за днем восстанавливать метки.

Порой Янгару начинало казаться, что он никогда не избавится от боли.

И не выдержит.

Но время шло.

И тело, изодранное, искалеченное, сращивало раны.

Он вдруг осознал, что жив, свободен и вернулся домой. Теперь, открывая глаза, Янгхаар видел кольца Великого Полоза, в чешуе которого спрятана Печать. И надо было лишь добраться до нее.

Тогда боль уйдет.

А раны затянуться.

И он станет таким, каким был прежде. Только злее.

— Снова думаешь о мести, — Кейсо менял повязки дважды в день, и на раны накладывал едкую смрадную мазь, которая приносила новую боль. Но следом давала облегчение.

— Да.

Врать не было смысла.

— Они, — голос еще был хриплым, да и говорить получалось с трудом. — Меня не оставят. Отпустили, чтобы привел… след… потеряли…

Но рано или поздно найдут его.

— Печать. Нужна.

Кейсо похудел и белая кожа его обвисла, а губы, лишенные обычной краски, казались неестественно бледными, выцветшими.

— Тайник здесь. Надо достать. Я буду здоров.

В тот момент, когда сумеет дотянуться до Великого полоза, предложив ему каплю своей крови. И можно попросить Кейсо, чтобы поднял, у каама хватит сил, но…

— Дело не в доверии, да? — Кейсо промывает раны на плечах, счищая корочку. — Знания опасны?

— Да.

Он верно все понял, старый верный друг.

— Я… дотянусь… поправлюсь… уйду…

Полоз тоже слушает.

— Увидят меня… поймут… пойдут следом…

…прочь от Горелой башни, в которой маленькая упрямая медведица отсчитывает дни, оставляя зарубки на дверях.

— Ты… останешься… присмотришь за ней. Ей… нужен кто-то рядом.

И Янгхаару нужно знать, что его маленькая медведица не осталась одна. Она ускользает днем и возвращается под вечер, сбрасывает полог тяжелой медвежьей шкуры, но по-прежнему скрывает лицо, не верит, что не портит ее тонкая нить шрама.

Она ступает легко и беззвучно.

И камень ластится к босым ступням. На них больно смотреть, потому как кажется — замерзает. И руки Аану холодны. Янгар греет их своим дыханием, но…

— Я не человек… — шепчет она.

— Человек. Уже.

— Еще нет.

— Но скоро.

— Наверное, — ей страшно заглядывать в будущее. И Янгхаар понимает этот страх. Защитить бы. От него. От людей. От самого себя.

— Сегодня двое, — присев у камина, пусть бы тепло огня ей недоступно, но Аану нравится смотреть на пламя, она рассказывает о том, что происходит за пределами башни. — Верховые… близко подошли.

Она вздыхает и признается:

— На них цвета моего отца.

— Ты его любишь? — Янгхаар должен знать наверняка, потому что… он все равно убьет Ину, но ему не хотелось бы причинять боль своей медведице.

— Когда-то думала, что да, люблю… или любила? — она пожимает плечом. Рыжая шкура вдруг сползает, ложится мягким ковром. И волосы, заплетенные в толстую косу, падают, рассыпаются, укрывая спину. Его Аану снова медлит, прежде чем надеть платье.

Или хотя бы сорочку.

— И мне очень хотелось, чтобы он любил меня. Я старалась быть послушной…

Только Ерхо Ину любить не способен.

И говорить о нем нет никакого желания.

— Мне нравится смотреть на тебя…

В сумерках кожа отливает мягким золотом. И Аану, вспыхивая, вдруг вспоминает о своей наготе, спешит ее спрятать. Вот только пламя тоже умеет играть. И ткань сорочки слишком тонка. Но золото исчезает, и тени выписывают абрис ее тела на белом полотне.

— Ты красива, Аану.

— Ты хотел знать, люблю ли я отца. Нет. Не люблю. И я знаю, что ты собираешься его убить.

Она набрасывает на плечи шаль.

Обычная женщина.

Почти.

— Янгар, — Аану опускается на край постели. Ледяные пальчики ее отбрасывают прядь, прилипшую к щеке. — Я не боюсь за него. Но я не хочу, чтобы он снова причинил тебе боль.

А в ее глазах Янгар читает то, о чем Аану Каапо промолчала: он слаб.

Нет больше Черного Янгара.

Неправда.

— Поможешь мне встать, маленькая медведица? Не сейчас… завтра… а сейчас просто посиди рядом. Ладно?

Она кивает.

— Рассказать тебе историю?

— О стране Кхемет? — уточняет Аану.

Ей нравятся истории, которые почти что сказки. И Янгар сам начинает сомневаться в том, и вправду ли существует эта страна.

Быть может, и она — призрак, сотворенный песком и жарким южным солнцем.

— О ней… или о пустыне… о призрачном городе, который изредка показывается странникам. И даже ашшары, истинные дети пустыни Дайхан, не способны пройти мимо. Он появляется, когда солнце стоит высоко и воздух дрожит от жара. Песок раскаляется и ранит ноги. А мысли в голове становятся вязкими. Тогда и вспыхивают золотом сто одиннадцать куполов, отмеченных полумесяцем, знаком богини Иши. И вырастают из песков белые стены…

Говорить легко.

Янгхаар вновь видит их, сложенные из крупных блоков, выглаженные ветрами до зеркального блеска. И ворота, распахнутые гостеприимно.

Входи, странник.

Но не забывай, что не каждого отпустит призрачный город.

— Ты и вправду видел его? — Аану кладет на постель руки и упирается в них подбородком. Она так близко, но дотянуться у Янгара не хватит сил.

— Видел.

Марево над золотом башен.

И в нем, не то звуком, не то эхом безумного солнца — тягучая мелодия флейты.

— И вошел?

— Нет.

Подобрался настолько близко, что услышал запах жареного мяса, и вдохнул непривычно прохладный, напоенный водой воздух.

— Если бы я вошел, то вряд ли вышел бы.

Что удержало на краю?

Манил ведь призрачный город голосами фонтанов, обещанием иной, легкой жизни, сокровищами, о которых легенды ходили. Наверное, эта легкость и отпугнула.

— Тогда я рада, что ты устоял, — Аану зевает.

И Янгар дотягивается-таки до ее губ. Шершавые. И в то же время мягкие. Вот только собственные пальцы не способны ощутить этого прикосновения.

Ерхо Ину ломал их с большим удовольствием.

— Расскажи еще…

…историй много.

…о городе, что вытянулся вдоль берегов Великой реки. И домах, которые подымаются над водой. Весной вода подымается до самого порога, затапливая белые лапы опор, а летом отступает, оставляя на них гроздья тины. На жаре та начинает гнить, и в Белых кварталах на две недели воцаряется невыносимая вонь.

…о жителях, что расписывают лицо охрой и кланяются звероголовым богам. И о богах, чьи статуи из желтого песчаника стерегут великий город. Сама пустыня, подбираясь к стопам стражей, отступает с поклоном.

…о жрецах, закрывающих лица белой тканью, и танцовщицах, которые курят опиум, ибо он освобождает разум и душу, делая танец чистым.

…о тысяче и одной жене Богоравного Айро-паши, о белом его дворце, куда каждый год свозят юных красавиц со всех уголков мира. И новые жены исчезают за коваными дверями, чтобы больше никогда не показать миру свое лицо.

…о самом паше, который не стар и не молод, но в самой силе. И рука его крепка. Под ней ходят лютые сотни, прозванные в народе шакальими.

…о том, как звенит пустыня под копытами их лошадей. Тонконоги и длинногривы, несутся они наперегонки с ветром. И южным диким ветром летят перед лошадьми кайру-гончие, гладкошкурые, свирепые. Единожды взявши след, уже не собьются с него.

Она слушает, жадно ловит каждое слово, и Янгару хочется говорить. Он и говорит, до хрипоты, до сорванного голоса, переходя на шепот. Но наступает утро, и Аану, завернувшись в медвежью шкуру, засыпает. Ее сон легок. И страшно его потревожить.

Янгар любуется ею. Бледное лицо и рыжие, солнечные пряди.

Шрам, который он хотел бы стереть.

Перекрещенные руки. И белая шея с узором тонких, словно нарисованных вен.

Шелковый шнурок и шетигранная монета, что прикипела к коже.

Шкура… шкуру тянет схватить и швырнуть в огонь, пусть бы себе забрал, освобождая Аану. Но нет на это сил. Да и не спасет огонь. Лишь боги обидятся.

И Янгар сочинял новую историю, для себя и для той, ради которой стоило жить.

И в эти недолгие минуты Янгар чувствовал себя счастливым… почти.

Жаль, что нельзя было продлить их.

Время шло.

И однажды наступил день, когда Янгхаар Каапо сумел встать с постели.

А потом и другой — когда он дотянулся до черной петли змеиного тела. И Великий Полоз, отзываясь на родную кровь, отдал печать.

Горячим углем упала она на ладонь.

Опалила. И искалеченные пальцы сжались, удерживая шелковый камень. Печать же раскалилась докрасна. Как долго Янгар ее держал? Долго.

Он стоял, не смея шелохнуться, справляясь с чужой силой. Горячая. Хмельная. Слишком ярая, чтобы попытаться удержать ее, она огнем выжигала раны и сама же вытягивала боль.

Расплавленное золото бежало по жилам. И звенело далекое скрытое в земле серебро. Вторили ему железные руды. И голова кружилась от призрачного всесилия.

Кажется, Янгар упал.

И кажется, сумел подняться. Или его подняли? Его тело больше не принадлежало ему. Оно переплавлялась в невидимых горнах, и кузнечным молотом бил по вискам пульс.

Скрипнула дверь. Кто-то пришел.

И задал вопрос. Протянув руку, попытался коснуться, но отпрянул, опаленный незримым жаром Полозовой крови.

Позвали по имени.

И пытались дозваться, но Печать держала.

А когда отпустила, то оказалось, что за окном разгорается очередной закат, и огромный шар солнца уже увяз в сети ветвей.

К Янгару вернулась способность думать. И собственное тело он вновь чувствовал, прежним, полным, если не переполненным силой. А Печать лежала в руке, остывая.

— Вот так лучше, — Янгар подбросил ее на ладони и рассмеялся. Смех получился хриплым, сухим. И голос ломким. Мучила жажда и голод. — Намного лучше!

Он уйдет завтра.

И уведет за собой стаю охотников.

Он убьет Ерхо Ину и двух его сыновей. И дочь, которой нравится вкус чужой боли. В ее глазах слишком много тумана, чтобы можно было им верить. И кёниг, опутанный золотым голосом Пиркко-птички, тоже умрет от руки Янгхаара Каапо.

А летом Янгар вернется, чтобы забрать Печать и жену.

Присев у окна, Янгар наново научился дышать. Тело еще хранила отголоски подземного жара, и эта сила была слишком неудобна, чтобы пытаться совладать с нею.

И Янгар, прислонившись затылком к холодным камням, разглядывал свои руки. Целые. Живые.

Способные удержать клинок.

Шрамов и тех не осталось.

Он сжал и разжал пальцы. Провел ими по камню, по дереву, наслаждаясь этим прикосновением. И Белая башня отозвалась на него. Она тоже будет ждать лета.

— Присмотри за ними, пожалуйста, — попросил Янгар черного змея. — За Аану… она особенная. Но ты же знаешь, да?

В рисованных глазах Великого Полоза он увидел свое отражение.

Загрузка...