Глава 52. Корона Севера

Крылья сумерек стучали по чешуе, бессильные пробить. И тяжелое новое тело с легкостью выдерживало вес их. Раскрылись кольца и сомкнулись, пленяя хрупкое чужое тело.

Сдавили.

И Янгар услышал хруст ломающихся костей.

Он сжимал кольца медленно, почти наслаждаясь болью существа, посмевшего коснуться его медведицы. Беззвучно ломались крылья, и рвалась, полосовала когтями чешую Сумеречница. Темная кровь ее лилась из груди, в которой зияла дыра…

…перестав быть живой, она не умерла. И вертелась, выскальзывала из змеиных объятий, впивалась в плоть, но слабела. Сильнее сжимались кольца Великого полоза, давили, крушили, стирали в пыль.

И стерли.

Но сквозь туман ярости он вдруг услышал, как рвется нить жизни.

Две нити.

И закричал, пытаясь остановить. Распались кольца змеиного тела. И уже он, Янгхаар Каапо, упал на песок, с пеплом смешанный. Тот был горек.

— Аану!

Они лежала, обняв себя, и разметались рыжие волосы, а медвежья шкура сползла. Красная кровь мешалась с черной, а та растекалась по песку. Он, спекшийся, грязный, не желал впитывать эту кровь, от которой исходил запах гнили.

— Аану, — Янгар присел рядом и попытался разжать ее сведенные судорогой руки. Человеческие.

Теплые еще.

И сердце, зажатое в правой, он вынул осторожно.

— Открой глаза, Аану…

Зеленые, как листвяник. И молодая трава.

— Открой, пожалуйста. Лето скоро. Помнишь, ты подарила мне лето на веревочке. А без тебя оно не вернется, — Янгар содрал рубашку и вытирал ее пальцы. И алую ленточку, что из губ вытекала, убрал.

— Посмотри на меня… ты же обещала… ждать меня обещала… я бы вернулся. И построил дом. Настоящий дом, Аану… и ты была бы в нем хозяйкой. Мне не нужно другой.

Ее ладошка была такой теплой.

И Янгар губами пытался поймать нить пульса. Вот только сердце Аану молчало.

— Она умерла, — Олли присел рядом.

Грязный. Страшный. И слипшиеся волосы торчали дыбом…

— Нет.

Янгару уже говорили такое. Солгали. Аану жива. Она просто ушла далеко, но обязательно вернется. И Олли, который хотел сказать что-то, лишь головой покачал.

— Они обе…

Пепел рваных крыльев сыпался с небо, на песок, на мертвецов, на Пиркко-птичку, которая вернула себе человеческое обличье. И склонившись над ней, Олли закрыл мертвые глаза Пиркко, и под темными ее волосами попытался укрыть рваную рану на груди. Поднял сердце, валявшееся на песке, и вложил в руку.

— Пусть боги решают, как с ней быть.

Тихо стало.

Янгар видел солнце, которое прилипло к небосводу. Желтое. Налитое. Оно щедро отдаривалось теплом и светом, но он все равно замерзал. И небо, к которому вернулась исконная синева, утратило вдруг яркость.

Он смотрел на песок.

И на мертвецов, которых было много.

На белую громадину опустевшего дворца, и кёнига Вилхо, что, усмехаясь, наблюдал за представлением с балкона. Мухи, привлеченные запахом мертвечины, садились на золотую краску.

— Держи, — Олли, исчезнувший было, вновь появился. В одной руке он держал корону из переплетенных рогов, в другой — камень знакомой четырехугольной формы. — Это твое. Обронил…

Протянул камень. А корону на голову Янгару надел. Впору пришлась, вот только оказалась тяжелой, неудобной.

И Янгар, содрав золотой венец, со злостью отшвырнул его.

— Зря бросаешься, — миролюбиво заметил Олли. — Оглянись.

На что глядеть?

На решетку? На мертвецов? На это Янгар в своей жизни уже нагляделся вдосталь.

— Род Таго… трое… остался, кажется, Кейхо, которому десятый год пошел… — Олли остановился возле покойника в роскошных бархатных одеждах, ныне побуревших. Мужчина лежал на спине, вывернув голову, которая держалась на лоскуте кожи. — А там дальше Куний род… и Волки лежат… Росомахи…

Он переходил от мертвеца к мертвецу.

И Янгар понимал, что ему хотят сказать: некому власть делить. Полегли на арене Золотые рода, кровью за некогда пролитую кровь заплатили. Месть это?

Нет. Вышло так.

— Я просто пытался выжить, — Янгар гладил рыжие волосы жены, губы ее бледные, щеки, глаза… все еще надеялся, что дрогнут ресницы. — Я просто пытался выжить…

Чего ради?

Кейсо ушел.

И она, легконогая медведица, за ним… никого не осталось.

Корона?

— Себе оставь, — Янгар сжал в руке чешуйку, выдранную сумеречными когтями. А Олли поднял корону, отряхнул кое-как от пыли и пепла, и примерил. Поднял было руку, снять желая, но оставил.

Пускай. Из него выйдет кёниг…

…и люди куда охотней примут сына Тридуба, нежели Янгхаара Каапо.

…он так и остался чужаком.

Для всех, кроме той, которая лежала на его коленях.

— Ты обещала, — он прижался щекой к ее щеке, что еще сохранила призрак тепла, дразня ложною надеждой. — Ты обещала дождаться меня и…

Дрогнуло в изломанной ее груди сердце. И тень боли скользнула по побелевшему лицу. Сжались губы, сдерживая стон.

Его маленькая медведица вернулась.

— Воды! — рявкнул Янгар. — Принеси воды… вина… чего-нибудь…

Она дышала, быстро и часто, хватая воздух губами. И в уголках их пузырилась кровь. Она же, красная, человеческая, хлынула из носа, из ушей, отсчитывая отведенные Аану мгновенья жизни.

Нет, Янгар ее не отпустит.

И сдавив каменную чешуйку в кулаке, он приказал ей стать прахом. А горсть его высыпал в чашу, которую подал Олли. Откуда взял? Взял и ладно. Красное вино сделалось густым, вязким.

Получится ли?

Только бы получилось.

Раздвинуть губы. И меж зубами, стиснутыми от боли, сунуть острие ножа.

Всего-то глоток надо… и еще один… уговорами, силой, но заставить выпить до дна, до последней черной капли, которая долго держалась на краю кубка, не желая падать.

— Пожалуйста, Аану, — Янгар держал ее голову и слышал боль.

Лекарство было горьким.

И когда она забылась глубоким тяжелым сном, поднял на руки.

— Она… — Олли все время держался рядом.

Босый. Полуголый. Грязный. И корона на солнце пышет золотым жаром.

— Она вернется, — ответил Янгар, вглядываясь в бледное лицо жены. — Она кое-что мне обещала…


Я спала. И этот сон был полон солнечного света.

Я спала и жмурилась, глядя на желтый круг, зависший над горизонтом. Он отражался в воде речушки. От воды тянуло прохладой, и больше всего мне хотелось раздеться и нырнуть в сине-зеленый омут. Поговаривали, что на дне его обитает старый сом, столь огромный, что способен утянуть и человека. Раз в год мужики собирались сома ловить, кидали сети, приманивали курами, но сом был хитер. Меня он не тронет.

Я знаю.

Сижу на берегу, держу гибкое удилище, краем глаза слежу за поплавком и любуюсь своим в воде отражением. Платок съехал, волосы растрепались, и на них, рыжих, слетаются стрекозы.

— Не клюет? — я не слышала, как он подошел, хотела обернуться, но не смогла, будто сама река держала мой взгляд.

— Не клюет, — согласилась я.

И пускай себе. Я же пришла не рыбы ради, а чтобы спрятаться, посидеть в тишине, в тени старого тополя, который почти съехал уже в воду, но все еще цеплялся длинными корнями за оплывающий берег.

У меня с собой горбушка хлеба, кусок сыра и два яблока.

— Хочешь? — я протягиваю одно, крупное, с плотной желто-красной кожурой.

— Хочу.

Его тень слишком тяжела для воды и тонет, извивается, словно змея.

— Если не клюет, то… — он садится рядом, и я подвигаюсь, делясь местом на коряжине. — Может, пойдем домой?

Не хочу.

Там шумно. И нет для меня места.

Отец вот вернулся, братья, сестрица… семья, которая чужая. И если вдруг вспоминают обо мне, то лишь затем, чтобы упреком уколоть.

— Так было раньше, медвежонок, — он с хрустом впился в яблоко. И говорил, не прекращая жевать. — А сейчас все иначе. Увидишь.

Он ел так вкусно, что мне тоже захотелось.

— Я построю для тебя другой дом…

— Далеко?

— Далеко, — согласился он и руку подал.

Уйти, но… а как же река? И моя рыбалка? И все остальное? Разве могу я это бросить? Но если откажусь, то он, тот, кто пришел за мной, обидится. Он исчезнет навсегда.

И при одной мысли о том, чтобы расстаться с ним, мне становится страшно. Я хватаюсь за руку его, а он рывком поднимает меня на ноги.

— Все будет хорошо, моя медведица, — говорит Янгар, и я верю ему.

Конечно. Разве у нас может быть иначе?

— Пойдем, Аану… — он тянет меня от реки, и я иду. Влажная трава цепляется за ноги, оставляет темные пятна на моей юбке, но идти легко. И в какой-то миг я бегу, смеюсь, радуясь тому, что вновь жива…

…жива.

Открыла глаза, а перед ними окошко. И солнце повисло аккурат напротив этого окошка. Свет отражается в стеклах, синих и желтых, и на простыне моей остается россыпью солнечных зайчиков. Я хочу поймать хотя бы одного, но оказывается, что руки мои слишком тяжелы.

А еще очень хочется пить.

И я не без труда отворачиваюсь от окна.

Комната. Большая. Красивая. Стены шелковой тканью обиты, и на ней распускаются диковинные цветы, а меж ними птицы порхают красоты удивительной. Должно быть, такие водятся в благословенной стране Кхемет.

В комнате камин горит, а к нему вплотную кресло придвинуто. И в нем придремал, откинув голову на спинку, Янгар. Наверное, он давно не спал. Похудел. Скулы заострились, щеки запали, а под глазами залегли глубокие тени. Рука свисает безвольно, почти касается ковра, а подошва сапог упирается в самую каминную решетку. Того и гляди, доберется до нее пламя.

Я любуюсь мужем целую вечность. А он все спит и спит… и мне ужасно хочется встать, подойти к нему и коснуться черных волос. Заглянуть в глаза, убеждаясь, что бездна в них дремлет.

Дремлет.

И знаю — спать будет долго.

— Аану? — шепотом спрашивает он.

— Ты же звал, — я отвечаю, удивляясь тому, что вновь способна говорить. — Я пришла.

— Пришла.

— Я… пить хочу. Очень.

Он вскакивает. И спросонья едва не падает, зацепившись сапогом за тяжелый ковер. Ругается, громко, зло. А я смеюсь… как хорошо, что я снова могу смеяться.

И Янгар, остановившись, отвечает улыбкой.

Только в глазах его все еще живет беспокойство.

— Ты пришла, — он повторяет это, и поддерживает меня, помогая напиться. — Пришла. Останешься.

— С тобой?

— Со мной, — от него пахнет травами и летом.

Яблоками еще, сладкими, сочными.

Жареным мясом. Лошадьми. И вновь травами. Я прячу голову у него на груди, с нежностью вслушиваясь в голос живого сердца. А он рассеянно неловко как-то гладит меня по волосам.

Мне не хочется убить его.

— Я…

— Ты человек, — отвечает Янгар на вопрос, который я еще не задала.

Человек.

Душа за душу, равноценный обмен. И Акку получила черное сердце моей сестры. А я стала собой, прежней. И все еще не в силах поверить, разглядываю ладони, и ногти, и трогаю зубы. Янгар же не мешает, смотрит с улыбкой.

Ждет.

— Ты говорил про дом…

— Построю.

— И ты сыновей хотел…

— Дочерей тоже. Ты обещала.

Обещала и знаю, что теперь исполню слово.

Я вновь человек и…

— Дай мне зеркало, — прошу, отстраняясь от Янгара. — Пожалуйста.

Он не спрашивает, зачем оно мне понадобилось, но молча подает. Серебряная оправа, листья и птицы, камни, длинная рукоять с чеканными цаплями, которые изгибаются в причудливом танце. Зеркало слишком тяжело, чтобы я удержала его в руках.

И Янгар вновь приходит на помощь.

А я… я закрываю глаза. Мне страшно увидеть свое лицо.

— Быть может, не стоит, — большой палец Янгара касается шеи. — В зеркалах нет правды.

Возможно, но…

Я стала человеком. И осталась прежней.

Узкое лицо стало еще уже. И кожа смугла. И брови рыжеватые, словно выцветшие на солнце. Глаза вот зеленые, мои… я помню.

Шрам.

Мне почему-то казалось, что он должен исчезнуть, но нет, перечеркивает отражение тонкой белой нитью. И я дрожащею рукой тянусь к нему.

— Забудь, — Янгар не позволяет коснуться. Он целует пальцы и зеркало убирает.

Попробую.

И… научусь избегать зеркал. Позабуду о словах, сказанных Пиркко. Янгар встает и уходит, и я вдруг пугаюсь, что он ушел навсегда. А он возвращается и садится на край кровати. Янгар молча разжимает мои сведенные внезапной обидой пальцы, и каждый гладит, целует, нашептывая что-то на чужом языке. И обида тает.

Он же вкладывает в руку четырехугольный камень, гладкий, словно шелком обернутый.

— Это чешуя… на арене ее немного осталось. К счастью.

Я понимаю, что именно благодаря такому вот камню, который и не камень вовсе, я осталась жива. Пусть Акку и вернула душу, но в израненном теле ей было не удержаться.

— В нем хватит силы, чтобы избавить тебя от шрама, — Янгар наклоняется и убирает волосы с моего лица. — Если растереть и сделать мазь. Я узнавал… и здесь еще остались лекари, которые тебе помогут.

Зеркало в одной руке.

Камень в другой.

— Решать тебе, Аану, — Янгар касается шрама губами. — Только тебе.

И позже, засыпая в колыбели его надежных рук, я забываю обо всем.

В моих снах вновь полно света, и его хватает на двоих. А еще яблок. Реки и зеленого, расшитого ромашковыми узорами, берега.

Загрузка...