Наследник для бывшего

Глава 19

В регистратуре стоят две медсестры. Илья разговаривает с одной из них коротко и точно, говорит фамилию, просит срочно провести осмотр, просит ускорить очередь. Он, как всегда, рычит и расчищает себе путь. Я слушаю дробь его шагов, шум его сапог. Он близко, и его присутствие даёт мне странное чувство безопасности, на которое я не могу и не хочу поддаваться. Оно как ледяное прикосновение, освежающее и довольно пугающее одновременно.

Илья нетерпеливо ждет за дверью, и я почти физически ощущаю его присутствие сквозь тонкую перегородку — тяжелое, давящее. Врач внимательно осматривает меня. Просит следить за пальцем, проверяет вестибулярный аппарат. Мне это всё кажется бесконечно долгим и невыносимым.

— Вам нужен абсолютный покой, Дарина Сергеевна, — монотонно произносит доктор, записывая что-то в карту. — Сутки строгий постельный режим. Никаких тяжестей, никакого вождения и работы. Организм в стрессе.

Стоит только врачу выйти, как тишина палаты взрывается. В комнату врывается Закиров. Его тяжёлая аура заполняет собой всё пространство, вытесняя едкий запах лекарств своим терпким, морозным парфюмом. На его лице играет странная, почти пугающая улыбка, не затрагивающая холодных глаз.

— Всё нормально? — он останавливается у самого края моей кровати, властно скрестив руки на груди. Его взгляд колючий, сканирующий, не оставляющий мне ни единого шанса скрыть слабость. — Врач говорит, у тебя легкое сотрясение. Жить будешь, Дарина.

— Спасибо за «оптимистичный» прогноз, Илья Андреевич, — шепчу я, опираясь на локти и пытаясь сесть. Мир тут же совершает тошнотворный кувырок, заставляя меня зажмуриться. — А теперь, если вы закончили свой сеанс внезапной благотворительности, я бы очень хотела остаться одна. Уходите.

— Исключено, — отрезает он, и в его голосе лязгает сталь. — Я везу тебя домой. Прямо сейчас.

— Я сама доберусь! Вызову такси... — я пытаюсь протестовать, но голос звучит жалко и тонко.

— Ты едва на ногах стоишь, — он делает шаг ближе, нависая надо мной темной тенью. — Хватит играть в великую героиню, Дарина. Со стороны это выглядит жалко. Собирайся.

Он не просит.

Он не предлагает.

Он отдает приказ, как привык делать это в своем стеклянном офисе, и это невыносимое высокомерие злит меня намного сильнее, чем ноющая пульсирующая боль в затылке.

— Я никуда с вами не поеду! — я вскидываю голову, игнорируя внезапную вспышку тошноты. В глазах темнеет, но я продолжаю смотреть на него с неприкрытой ненавистью. — Вы мне не муж, не отец и даже больше не босс, если верить моему желанию уволиться прямо в эту секунду! Так что попрошу ещё раз. Уходите!

Илья делает еще один большой шаг. Его глаза опасно сужаются, превращаясь в две темные щели, в которых полыхает темное пламя. Он молча, без предупреждения, хватает меня за запястье. Его пальцы — как стальные обручи, ледяные и непоколебимые.

— Мы не будем устраивать здесь сцену на радость персоналу, — цедит он сквозь зубы, и я чувствую его ярость своей кожей. — Вставай.

Он буквально вытаскивает меня из-под одеяла. Я пытаюсь упираться, пытаюсь вырвать руку, но он сильнее меня. Намного сильнее. Он ведет меня по стерильному узкому коридору, практически таща на буксире, игнорируя мои слабые попытки высвободиться из его стальной хватки. Молоденькие медсестры испуганно отводят глаза, делая вид, что очень заняты бумагами. Никто в здравом уме не рискнет перечить человеку с такой сокрушительной аурой власти.

— Пусти! Мне больно, черт тебя подери! — шиплю я, когда мы наконец выходим на парковку, и холодный ночной воздух обжигает легкие.

Он игнорирует мой крик. Одним резким движением открывает дверь своего массивного внедорожника и буквально заталкивает меня на переднее сиденье. Щелчок — и двери заблокированы. Я в отчаянии дергаю ручку, но она никак не поддается.

Я в ловушке.

Машина срывается с места с оглушительным ревом, вжимая меня в мягкое кожаное кресло. В салоне повисает тяжелое, удушливое молчание, прерываемое только тихим рокотом двигателя. Илья ведет машину агрессивно, его руки на руле напряжены так, что белеют костяшки, а на скулах гуляют желваки.

— Ты… ты просто тиран! — выкрикиваю я, не в силах больше сдерживать этот фонтан обиды и боли. Слезы закипают в глазах, обжигая щеки. — Тебе доставляет физическое удовольствие издеваться над людьми? Сначала обвинил во всех грехах, потом унизил перед всеми, а теперь просто похищаешь? Кто ты такой?!

— Тиран? — он бросает на меня быстрый, ледяной взгляд, в котором нет ни грамма жалости ко мне. — А ты тогда кто, Дарина? Невинная овечка, попавшая в лапы волку? Напомнить тебе, почему мы оказались в этой точке? Напомнить, как ты мастерски обвела меня вокруг пальца четыре года назад, выкрав документы и поставив компанию под сокрушительный удар? Ты ведь даже не поморщилась тогда.

— Я ничего не крала! — мой голос сорвался на крик, переходящий в хрип. — Ты даже слушать меня не стал! Ты просто вышвырнул меня, как надоевший мусор, даже не попытавшись разобраться!

— Потому что факты, Дарина, говорили громче твоих оправданий, — он прибавляет газ, и машина несется по ночному шоссе, превращая огни города в длинные золотые шрамы. — Ты была единственной, у кого был доступ. И ты исчезла сразу после кражи. Типичное поведение воровки, которая заметает следы. Ты можешь сколько угодно строить из себя жертву, но я знаю, что внутри ты расчетливая и лживая стерва.

— Останови машину! — я со всей силы бью ладонью по приборной панели, не заботясь о сильной боли в руке. — Останови сейчас же, я выйду! Я не хочу дышать с тобой одним воздухом! Не хочу находиться рядом с тобой больше никогда!

— Нет. Ты доедешь до дома в целости и сохранности. Только потому, что мне не нужны проблемы с полицией из-за твоего состояния.

— Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу каждой клеткой своего тела! — я закрываю лицо руками, содрогаясь от рыданий, которые больше невозможно сдерживать. — Я увольняюсь. Завтра же. Можешь оставить себе свою должность, свой пафосный офис и свою ядовитую правду. Я больше не подпущу тебя к себе и на пушечный выстрел! Слышишь?!

Илья вдруг резко, с визгом шин, бьет по тормозам на обочине. Я едва не влетаю в лобовое стекло, но его рука мгновенно перехватывает меня, прижимая к сиденью. Его лицо оказывается всего в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствую его горячее, злое дыхание и вижу, как в его глазах плещется тьма.

— Увольняешься? — его голос становится опасно тихим, почти шепотом, от которого мороз идет по коже. — Ты правда думала, что сможешь просто так уйти после всего, Дарина? После того, сколько убытков я понес из-за твоих игр? Думала, я позволю тебе снова исчезнуть?

— Я тебе ничего не должна! — выплевываю я ему в лицо, задыхаясь от близости и этой странной, пугающей химии, которая всё еще искрит между нами, несмотря на годы боли и ненависти. — Ни-че-го!

— Ошибаешься, — он сильнее сжимает мои плечи, и я чувствую, как его пальцы буквально впиваются в плоть сквозь ткань пальто, оставляя невидимые клейма. — В тех документах, которые испарились вместе с тобой четыре года назад, была информация на миллионы, Дарина.

Его голос вибрирует от сдерживаемой ярости, обжигая мою кожу. Он наклоняется еще ближе, так что я вижу каждую золотистую искорку в его потемневших глазах.

— И ты будешь работать на меня, — чеканит он, выделяя каждое слово, — пока не отработаешь всё до последней копейки. Ты из-под земли мне эти деньги достанешь. Ты будешь дышать по моему расписанию и жить в моем офисе, пока я не решу, что мы в расчете.

Я смотрю в его глаза, пытаясь отыскать там хоть тень, хоть крохотный отблеск того Ильи, которому я когда-то отдала свою душу без остатка. Того, кто шептал мне нежности в предрассветных сумерках. Но там лишь бездонная, ледяная тьма. Пустота, от которой веет могильным холодом. Он выжег в себе всё человеческое, оставив лишь жажду мести.

— Завтра в восемь утра ты должна стоять у моего кабинета, — Илья резко разжимает руки, и я едва не заваливаюсь на бок от внезапной потери опоры. — Если ты не придешь — клянусь, к полудню я подам иск о возмещении ущерба в особо крупном размере. Я пущу тебя по миру, Дарина. Я сделаю так, что тебя не возьмут даже полы мыть.

— Не смей! — задыхаюсь я, чувствуя, как паника ледяными когтями сжимает горло, не давая нормально дышать. — Ты не имеешь права! Это ложь!

— У меня есть всё, чтобы эта «ложь» стала твоим приговором, — он нажимает кнопку, и замки дверей щелкают с оглушительным звуком. — А теперь — выходи. Мы приехали.

Я оглядываюсь сквозь пелену слез. Мы действительно стоим у моего обшарпанного подъезда. Я вываливаюсь из машины, ноги подкашиваются, и я едва удерживаюсь на непослушных ногах, вцепившись в холодную ручку двери. Мои щеки горят от слёз и холодного ветра, голова разламывается на тысячи острых осколков, а сердце… сердце кажется сейчас выпрыгнет из груди.

Машина Ильи срывается с места, взвизгнув шинами по асфальту и обдавая меня едким дымом выхлопных газов. Его красный стоп-сигнал на мгновение вспыхивает на повороте, как кровавый след, и исчезает.

Я стою на пустой, темной улице, обнимая себя за плечи, пытаясь унять крупную, неконтролируемую дрожь в теле. Разбитая. Растоптанная. Уничтоженная его ненавистью и яростью.

Но внезапно я опускаю руку в глубокий карман пальто. Мои пальцы натыкаются на твердый, холодный контур флешки. Той самой, из-за которой на меня сегодня напали. Той самой, на которой, я уверена, зашифрована вся правда о том, кто на самом деле предал компанию тогда четыре года назад.

«Ты еще не знаешь, Илья, — думаю я, глотая соленые слезы. — Ты еще не знаешь, что я совсем не виновата, но я приду. Я приду, чтобы разрушить твою уверенность в собственной непогрешимости».

Я медленно, преодолевая тошноту, захожу в темный, пахнущий сыростью подъезд. Сейчас мне нужно собрать остатки сил и прийти в себя после сегодняшних происшествий. Я молюсь только об одном: чтобы мой маленький Тимоша уже спал. Чтобы он не увидел мои распухшие красные глаза и дрожащие руки.

Потому что он — единственное, что связывает меня с жизнью. И он — единственное, что Илья Закиров никогда не получит. Я никогда не позволю этому монстру узнать, что у него есть сын. Человек, не знающий пощады, не заслуживает такой любви.