Наследник для бывшего

Глава 24

Я стою у кроватки Тимоши, боясь даже вздохнуть лишний раз, и слушаю его мерное, безмятежное сопение. Он спит, уткнувшись носом в пушистый бок своего любимого плюшевого волка, и его ресницы едва заметно подрагивают во сне. Он даже не подозревает, что сегодня жизнь его мамы окончательно разлетелась на острые, режущие осколки. Что мир, который я так тщательно строила из лжи и надежды целых четыре года, рухнул, похоронив под собой наше спокойствие.

Мой сын. Моя единственная причина дышать.

Я осторожно протягиваю руку, чтобы поправить сбившееся одеяло, и вижу, как пальцы предательски, мелко дрожат. Перед глазами, словно выжженное на сетчатке пятно, всё еще стоит лицо Ильи. Его искаженные яростью черты, его расширенные, потемневшие до черноты зрачки и этот страшный, вибрирующий голос, когда он выкрикнул: «Я отец?!».

В кухне пахнет мятой и чем-то родным. Марго уже вовсю хозяйничает, лихорадочно расставляя чашки по столу. Её движения дерганые. Она приехала сразу, как только смогла, напуганная не меньше моего, ожидая, что я наконец расскажу всё, что произошло.

— Садись, — Марго буквально заталкивает меня на стул. — Тебе нужно выпить чаю. Горячего. С сахаром. Ты белая как мел, Дарина.

Я опускаюсь на стул, чувствуя, как ноги окончательно превращаются в вату. Внутри всё выжжено дотла, остался только холодный, парализующий ужас перед тем, что будет завтра.

— Я не могу глотать, Марго. У меня в горле ком, — шепчу я, обхватывая себя руками. — Он видел его. Он всё понял.

— Так, давай по порядку, — Марго садится напротив и берет мои ледяные ладони в свои. — Рассказывай. Прямо дословно. Что он сказал, когда увидел малого?

— Он не говорил, Марго. Он смотрел. Знаешь, этот его взгляд… когда он словно убивает тебя живьем. Он разглядывал в Тимоше каждую свою черту. — И что, он сразу сообразил? — подруга затаила дыхание.

— Сразу, Марго, — мой голос звучит тускло, словно я говорю из глубокого колодца. — Он увидел Тимошу и всё понял. Это было неизбежно. Они ведь… как две капли воды. Те же упрямые брови, тот же взгляд, от которого хочется либо спрятаться, либо подчиниться.

Марго тяжело вздыхает, мерно размешивая сахар в кружке. Звук чайной ложечки, бьющейся о фарфор, в этой гробовой тишине кажется мне грохотом отбойного молотка.

— И что он сказал? — Марго подается вперед, едва не опрокидывая свою чашку.

— Когда дверь закрылась… он буквально взорвался. Я чувствую, как по коже бегут мурашки от воспоминаний о его голосе.

— Он подошел ко мне вплотную, прижал к столу. И кричал о том, что я не имела права скрывать его сына.

— Боже… — выдыхает Марго. — Значит, он не просто догадался, он уверен. — Уверен? Это слабо сказано! — я всплескиваю руками, и чай расплескивается на стол. — Он кричал, что я украла у него сына. Прямо так и сказал. Будто я какая-то воровка, будто это всё произошло не из-за него. — Даринка, пойми, этого нельзя было скрывать вечно, — тихо говорит она, не поднимая глаз. — Я тебе твердила это с того самого дня, как ты увидела две полоски. Но то, что произошло сегодня в кабинете… Он правда так сильно кричал?

— Он был в ярости, — я закрываю глаза, и снова чувствую ту вибрацию власти и гнева, что исходила от Ильи. — Он обвинил меня в том, что я лишила его сына. Представляешь? Он меня обвиняет. Человек, который четыре года назад выставил меня за дверь с клеймом воровки, даже не выслушав!

«Не мое дело?» — его голос до сих пор эхом бьет по моим вискам.

— И что ты ему ответила? — Марго подается вперед, её лицо бледнеет, а в глазах плещется нескрываемая тревога.

— Сказала правду. Ту правду, которую он заслужил, — я горько усмехаюсь, чувствуя, как на губах закипает соль. — Сказала, что у Тимофея нет отца. Что он умер для нас в тот самый момент, когда Илья указал мне на дверь.

— Ох, Дарина… — подруга качает главой, и в её вздохе я слышу приговор. — Ты ведь понимаешь, что ты не просто ответила? Ты ударила его по самому больному. Ты его раззадорила. Закиров не из тех, кто отступает, когда ему бросают вызов. Если он вбил себе в голову, что ребенок его… он землю рогом рыть будет. ДНК-тесты, суды, лучшие адвокаты страны, которые вывернут твою жизнь наизнанку. У него миллиарды, власть, связи. Он одним звонком может стереть нас с карты города. А у тебя что? Съемная однушка в спальном районе и зарплата, которую он же тебе и платит?

Слова подруги бьют наотмашь, прямо под дых. Это мой самый страшный кошмар, ставший реальностью. Моя личная бездна, в которую я лечу без парашюта.

— Он не отберет его у меня! — я резко вскидываю голову, и в моих глазах вспыхивает отчаянный, дикий материнский огонь. — Я костьми лягу, Марго! Я когтями вцеплюсь в любого — будь то Закиров или сам черт, — кто попробует сделать шаг к моему сыну. Илья Закиров для нас — чужой человек. Опасный, холодный, чужой! Он не имеет права просто ворваться и разрушить то, что я строила по крупицам, по кирпичику четыре года в нищете, слезах и вечном страхе!

— Тише, тише, девочка моя, — Марго накрывает мою ледяную ладонь своей теплой рукой. — Я на твоей стороне, ты же знаешь. До последнего вздоха. Но нам нужно смотреть правде в глаза. Илья — хищник. И сегодня он не просто почуял след. Он загнал жертву в угол.

— Знаешь, что самое страшное? — я чувствую, как по щеке катится обжигающая слеза, оставляя за собой след из боли. — В какой-то момент, когда они сидели там, в кабинете… Тимоша смеялся. Он смотрел на Илью с таким чистым, искренним обожанием, словно нашел своего героя из сказок. Генетика — это проклятье, Марго. Это чертова метка. Сын потянулся к нему сам, без всяких слов, почувствовал родную кровь. Мой мальчик тянется к человеку, который разрушил жизнь его матери.

Внутри всё кричит от невыносимой, рвущей плоть боли. Я ненавижу Илью за то, что он отец. За то, что его черты проступают на лице моего ребенка. И за то, что он может раздавить мир Тимоши, просто решив заявить на него свои права.

— Тебе нужно бежать, — вдруг твердо говорит Марго. — Снимай всё, что есть на карте, бери малого и уезжай к родным. Нет, лучше еще дальше, к моей тетке в деревню. Там его связи не достанут.

— Он найдет меня везде, — я безнадежно качаю головой. — У него ищейки работают лучше, чем Интерпол. Сбежать — значит расписаться в своей вине. Значит показать ему, что я сломлена и боюсь его.

Я делаю глоток чая, который кажется мне горьким.

— Я завтра пойду в офис, — твердо произношу я.

— Ты с ума сошла?! — Марго едва не роняет кружку. — Дарина, ты в своем уме? После того, как ты его уничтожила словами и просто сбежала? Он тебя там живьем закопает!

— Пусть пробует, — я прищуриваюсь, глядя в пустоту. — Я пойду. Мне осталось совсем немного, чтобы докопаться до документов того года. Я должна доказать, что не крала те чертовы чертежи! Если я очищу свое имя, если я перестану быть в его глазах воровкой, у него будет на один рычаг давления меньше. В суде он не сможет выставить меня уголовницей и неблагонадежной матерью.

Я должна победить в этой войне. Не ради мести, не ради справедливости. А ради того, чтобы мой сын никогда не узнал, каково это — плакать из-за человека, который считает, что весь мир можно купить.

— Будь осторожна, Даринка, — шепчет Марго, провожая меня тревожным взглядом. — Закиров сейчас раненый зверь. А такие звери не просто кусают. Они вырывают сердце.

Я киваю, глядя в окно на ночной город.

Я не боюсь тебя, Илья. Ты забыл одну вещь. За своего ребенка я не просто буду бороться. Я сожгу твой мир дотла.