Невинная для дракона

Глава 3

Сегодня ранним утром состоялись пышные похороны. Я смутно помню, как прошел поминальный богатый обед. Излишняя роскошь церемонии, существенно превышала день свадьбы. Вокруг незнакомые лица и все высокородные господа. Одни выражали глубокое сострадание, пытались подбодрить, утешить, иные намеренно не смотрели в мою сторону. Хоть и прошел ритуал венчания, а я всего несколько часов замужем едва ли считалась супругой младшего графа. Не успела ощутить какого это — быть женой. Не успела понять. Проснуться в ласковых объятиях супруга. Мать Дарфа герцогиня Лиатта в глубоком трауре, держалась холодно и отрешенно. За целое утро не обменялись и словом соболезнований.

Она, будто ощутив посторонний взгляд, поворачивает голову, наградив меня таким ненавистным взором, что земля подо мной покачнулась, а по спине холодок прокатился.

Герцогиня и раньше не была рада мне, а теперь и вовсе возненавидела, хоть перед ней я ни в чем не виновна.

Коротко извинившись, я быстро поднялась, спешно оставив гостей, покинула стол. Испытывая на себе осуждающие взгляды, что будто спицы, вонзаются мне в спину я вышла из душного зала. Стало легче, когда лакеи затворяют за мной двери. Неспешно поднялась в отведенные мне покои. Сбросив наряд, упала на постель и сразу забылась крепким сон.

Проснулась, когда время было давно за полдень. Поднять голову от ложа сразу не вышло — тело не подчинялось.

Лежу на постели, обхватив руками подушку. Меня знобит, до сих пор, пусть минуло уже больше суток с дня смерти Дарфа.

Моя верная камеристка Элин бесконца подсаживается ко мне на край кровати, спрашивает о моем здоровье, преподносит к лицу пахучую горькую настойку боярышника, вливает в ложку успокоительное, принуждая немного выпить. Я — отказываюсь, она — говорит какие-то утешительные слова, но я их почти не разбираю. Туман. Один сплошной туман и я в нем безысходно кружу. Не могу двигаться. Снаружи я спокойна, даже чересчур, но внутри разливается жар, стоит прикрыть веки, как возникают стеклянные глаза Дарфа.

Беспомощно стискиваю кулаки, чувствую, как слезы бегут по щекам горячими ручейками. Это заставляет вновь затревожиться Элин.

Снова прокручиваю в мыслях наше с Дарфом тихое уединение, интимную близость, потом, тот миг, когда я неизбежно впадаю в беспамятство. Спустя время, как я пришла в себя, меня привели на верхний этаж и с того времени больше никто не волновал. Вчера весь день никто со мной не пытался говорить. Только пару вопросов господина Виссента, отца Дарфа, о том, что произошло. Ночью я скверно спала, а утро погребения оказалось самым ужасным утром в моей жизни.

В этом чужом месте, я стала пленницей и вдовой.

— Нужно уезжать, — говорю самой себе.

— Как же, — всплескивает руками Элин.

Я вновь вжимаюсь лицом в подушку, зажмуриваюсь крепко, глаза жгут слезы, в горле ком. Мне никто не позволит сейчас тайно уехать, да и как бы это выглядело со стороны?

Долгожданная свадьба обернулась настоящим сущим кошмаром, мне казалось, что я крепко сплю. Что случившееся — ложь и я вот-вот приду в себя и Дарф, очутится рядом живой и невредимый. Но здравым смыслом я понимаю, что его больше никогда не увижу. Жестокая правда с новой силой сваливается на плечи, густеет черно-белыми цветами, стискивает грудь, в глазах багряные вспышки. Бессвязные воспоминания продолжают металлическими осколками вонзаться в мое сердце, причиняет какую-то дикую не совместимую с жизнью внутреннюю боль. Мне чудится смех и вкрадчивый голос Дарфа, но мягкое звучание вдруг выцветает, истончается, утекает прочь, оставляя меня одинокой.

Втягиваю глубоко воздух и перекатываюсь набок. Приоткрываю влажные ресницы, возвращаясь из полузабытья в сумрачные покои. Качаю головой в неверии и утираю слезы.

— Ты сильная, справишься. Нужно только подождать. Все наладится, уляжется. Освоишься, вот увидишь, — льет напевный голос Элин.

Я глянула на женщину, в ее спокойные лазоревые, как море глаза. Море… Невольно вспоминаю родной дом на прибрежье, потоки соленого воздуха окатывают меня так явственно, что становится легче. Пожар в груди утих.

— И правда, что я раскисла, — отвечаю и вымученно усмехаюсь.

Даже болезнь отца пережила, примирилась с горем, хотя мама говорила, что сердце мое доброе, ранимое. А Дарфа… Графа я едва знаю, просто мне было невыносимо жаль его. Он так скоропостижно и нелепо в самом расцвете сил, ушел из жизни…

Мои мысли обрывает глухой стук в дверь.

Стук в дверь повторился.

— Войдите! — отзываюсь, сдувая с лица вьющиеся пряди. Но нет сил подняться и я остаюсь лежать в постели, пусть думают, что мне нездоровится, что было и в самом деле так.

Вошла высокая и тонкая, как палка гувернантка ее сиятельства. Это была женщина на склоне лет. Рыжеватые с редкой проседью волосы разделены на пробор, закручены на затылке в «улику». Темно-бежевое платье почти сливались с цветом кожи зеленоватыми венками еще и не совсем старой, но уже увядающей с пучками продольных морщинок, на большом лбу и вокруг глаз, которые густо подведены охрой. Высокий воротник платья, скрывал чересчур длинную шею. Заметив меня, лежащую на постели, верхняя губа дрогнула в сдержанном презрении.

— Госпожа, — говорит, поднимая подбородок, — герцогиня Лиатта ожидает вас в кабинете покойного графа.

Мое сердце вздрагивает, от произнесенного имени, внутри всплывает дурное предчувствия. Элин выпрямляет спину, смотрит на меня долго, видно, пытается передать частичку своего спокойствия.

— Хорошо, — отвечаю.

Гувернантка, склонив голову, нарочито медленно удаляется, запирая за собой двери. Я стискиваю в кулаках простыни, пытаясь совладать с дурнотой. Разговор не обещает быть дружелюбным.

— Ничего Урана, только крепись, — твердит Элин, видя как я, судорожно провожу ладонью по лицу.

Женщина поднялась со стула.

— Помогу собраться.

А я сажусь в постели, опуская босые ступни на узорчатый ковер. Голова чугунная, все тело ломит, в глазах туман.

— И что за разговор важный, ведь такой тяжелый день для всех, — бормочет Элин, распахивая портьеры, впуская больше света, а я думаю о том, что мне придется рассказывать обо всех подробностях ее сиятельстве. Следом чувствую, как лицо начинает гореть от жгучего стыда, а желудок сворачиваться в узел. О чем говорить? Как Дарф не успев лишить меня невинности, рухнул без чувств, раздавив весом своего тела? Сокрушенно качаю головой — помимо того что это постыдно, так еще и жестоко. Как я смогла пережить это сама?! Вдох. Выдох. Успокаиваюсь, держу себя в руках и смотрю в широкое окно, в него обильным золотистым потоком льется дневной свет, принося свежеть и, аромат цветущей лаванды. Уже близится обед.

Камеристка берет щетку с туалетного столика и идет ко мне.

— Я сама, — забираю гребень и соскальзываю с постели, проходя к большому овальному в половину моего роста зеркалу. Обрамленное резьбой деревянной выкрашенное позолотой, оно заключало мое весьма скверное отражение. Выгляжу я ужасно. Покрасневшие и припухшие глаза, выражали пустоту и боль. Омытое слезами лицо, было бледным и уставшим, хотя моя кожа всегда чуть светилась как перламутр. Губы искусанные, пылали багрянцем, тоже припухли. Глаза затуманены. Они больше всего открыто выражали мои душевные терзания и сейчас это смятение никуда не спрячешь. Наскоро умываюсь и забираю щетку у Элин. Верная помощница быстро расплетает мою растрепанную со сна косу и я принимаюсь расчесывать темно-русые, длинные густые пряди. Осуществляя монотонные движения, мне удается немного забыться, за это время просыхают глаза. Серый цвет их приобретает сизый оттенок, вбирая в себя цвет стен комнаты.

«Сейчас бы взять кисти и полотно и уйти, куда-нибудь под сень деревьев, а лучше забраться на какую-нибудь башню и писать на полотне небо…» — невыносимый порыв остывает сразу же. Теперь о живописи нужно забыть. Насколько? Только Великий знает.

Элин подает мне наряд, на этот раз другого кроя, но также из темной ткани и скромного, как и полагается, как того хочу я. Мне нравятся темные тона, но сейчас черный цвет отпугивает — цвет земли, тьмы и пустоты.

Элин помогает стянуть шнуровку на спине. Платье без излишеств из простого кроя, плотно облегает фигуру, подчеркивая изгибы. Я хмурю брови, проводя ладонями по мягким, струящимся к полу, тяжелым складкам. Но радуют длинные узкие рукава, которые скрывают запястья, устраивает и неглубокое декольте, что прячет мою грудь, не переношу слишком откровенные наряды, кои так любит Илиса, сестра Дарфа и моя золовка. Кажется, нечто подобное она умудрилась одеть даже сегодня, в такой скверный день. Не к чему мне выделятся особенно перед герцогиней. Да и не хочу.

Из украшения предпочитаю, только мамину подвеску. Она подари мне ее на мои шестнадцатую весну. Элин собирает мои волосы на затылке, закрепляет шпильками, высвободив лишь несколько локонов вольно виться по скуле. Заново смотрю на себя в зеркало и удивляюсь, как сильно я похожа на маму, в этом строгом, но изысканном платье. В молодости даже самый простой наряд смотрелся на графине роскошно. Элин оглядывает восхищенно, но, что нашла она такого восторженного в моем траурном облике вдовы. Вдова… Пугающее слово, оно полосует как серпом по сердцу.

Отрываю взор от отражения и, больше не медля, иду к выходу. Элин провожает меня до лестницы, там меня встречает камердинер господина Виссента.

— Миледи, не нужны сопровождающие, — обращается он к Элин, смотря поверх моей головы. — Герцогиня, желает поговорить с глазу на глаз, — переводит настойчивый заверяющий взгляд на меня.

Это заявление настораживает, но ничего не поделать, раз герцогиня велит… Оборачиваюсь на свою помощницу, давая знак остаться на месте, та послушно кивает. В ее глазах все же разливается тревога.

Камердинер ведет меня через прохладные парадные коридоры, стены которых, увешены бесконечным рядом картин. С каждым шагом ощущаю, как холодеют пальцы, хотя кровь бешено разливается по венам, стучит в висках. Паника внезапно нападает на меня, как только, четко представляю острый взгляд герцогини Лиатты, которым наградила она меня еще утром. Но с другой стороны, сердце матери можно было понять…

Мы останавливаемся у богато резных двустворчатых дверей. Слуга берется за позолоченные ручки и широко распахивает створки, чуть отходит, пропуская меня. Я каменею и задерживаю дыхание, сжимаю кулаки, собираю остатки воли и шагаю внутрь. Судорожно сглатываю, когда различаю в высоком мягком кресле за широким дубовым столом графа Джерта.

— Заходите, миледи, — говорит он, оглядывая бесстыдно и вульгарно с ног до головы.

Я вздрагиваю, когда дверь за мной, глухо прикрывается, обдав спину сухим сквозняком. Ладони мои мгновенно потеют, а сердцебиение учащается. Быстро окидываю одним взглядом громадный кабинет и не нахожу герцогиню.

Глаза цвета прелой листвы под каштановыми кудрями на смуглом лице графа хищно темнеют, даже издали я вижу их голодный блеск, выражающий только одно — похоть.

Вместо приветственного поклона, невольно делаю шаг назад, а тонкие губы графа растягиваются в ядовитой ухмылке, глубокие ямочки появляются на гладковыбритых щеках, как и у Дарфия. Он продолжал открыто исследовать меня, расслаблено и непринужденно восседая в кресле: ноги чуть расставлены, кисти мускулистые покоятся на подлокотниках, но все мышцы, даже через одежду видно, как напряжены до стали, весь он как глыба камней, был в готовности броситься на добычу. Я заставила себя не отводить взора.

— А герцогиня Лиатта…, — спрашиваю осторожно.

— Не волнуйтесь, она скоро явится, — заверяет граф.

Выдох облегчения вырывается сам собой, и мысленно ругаю себя за то, что слишком пуглива. Хотя мне не стоит так рано ликовать, и надеется на то, что Джерт не затеял какую-то свою игру, в которую он так легко и просто заманил меня.

— Не стойте миледи, проходите, — учтиво просит. — У меня к вам есть разговор, Урана, и как вы понимаете, отложить его невозможно.

Меня коробит оттого, как нарочито медленно произнес граф мое имя, казалось, в его устах оно становится каким-то грязным. Не понимаю, откуда у меня такая неприязнь, ведь я его совершенно не знаю, может так повлияли скверные слухи на мое представление о нем, но ничего с собой не могу поделать, так или иначе, граф мне неприятен: неприятен его наглый липкий взгляд, голос, само его присутствие. Я облизываю ставшие сухими губы, принимаю приглашение и прохожу к софе с изумрудной обивкой и резной из орехового дерева спинкой. Она стояла по левую сторону от массивного стола, под спускающимися с окон тяжелыми складками балдахина. Опустилась на край мягкого ложа, как можно подальше от графа, с лица которого вдруг сошла ухмылка. Желтые глаза Джерта прожгли меня до самого нутра. И меня не покидает ощущение, что я в западне, загнанная в одну клетку со львом.

— Я слушаю вас, милорд, — сложив руки на коленях, голос мой звучит сдавленно.

Нужно все же дождаться герцогиню и говорить в ее присутствии. Меня продолжает потряхивать. Находиться наедине с братом моего мужа, покойного мужа, сразу после похорон было дико несуразно. Я чуть оборачиваюсь, смотрю через тонкую прозрачную ткань занавеса, видя только кроны деревьев, слышу, как с улицы докатываются глухие голоса — где-то в глубине сада мелькают гости и родственники покойного. Видно, прогуливаться вышли, после поминального обеда, они будто здесь до самой ночи и разойдутся нескоро.

— Как вы понимаете, — продолжил граф, возвращая мое внимание на себя, — случай произошедший накануне свадьбы прискорбный, — лицо мужчины приобретают резкие черты, видно граф также переживает о смерти брата.

Я сглатываю сухость, и невольно опускаю взор. Смотрю на свои руки и поздно понимаю, что забыла надеть печатки. В солнечных лучах, что добирались до меня из-под балдахина скупым светом, поблескивает обручальное кольцо. Я чувствую, что Джерт тоже смотрит на него. Быстро накрываю украшение ладонью. Принуждаю себя поднять взгляд на графа и не могу выговорить и слово, они засели в горле колючим комом.

— Кто-то хотел смерти графа Дарфия Роесс, — отвечаю все же твердо.

— Власти уже ведут расследование и у меня уже имеются некоторые данные.

Я вся немею, обращаясь в лед. Почему-то это заявление не приносит облегчение и пугает, ведь отравить хотели явно не только Джерта.

— И что же известно? — спрашиваю осторожно.

Джерт молчаливо выдерживает мой долгий взгляд, потом вдруг поддается вперед, а я вздрагиваю. Граф подхватывает кувшин с водой, наливает в стакан.

— Воды? — предлагает.

Я не отказываюсь, киваю. Граф поднимается и я тут же сожалею что согласилась. Его близость приводит меня в еще большее смятение.

— Прошу, — протягивает мне стакан. Меня обдает терпкий запах мужского одеколона и лимона. Я поспешно принимаю его и делаю маленький глоток. Граф не отходит и вдруг присаживается рядом, наверное слишком близко чем того позволяли приличия.

— Я думаю если они задумали вас убить то не оставят в покое. Я хочу позаботиться о вас миледи и мне нужно знать… — Джерт помолчал. — Оставил ли Дарф свое семя. Речь идет о будущих наследниках, понимаете?

Я опускаю ресницы чувствуя, как меня будто кипятком ошпарили, такой стыд испытала.

— Нет, — отвечаю резко, быстрее, чем здравые мысли приходит ко мне.

Я не знаю о чем в этот момент думает граф, но ощущаю его пристальный взгляд.

— Так что же вас стало известно? — возвращаюсь я быстро к начатому разговору, пытаясь уйти от слишком интимной темы. Уж точно не с ним мне обсуждать это. Я, бросаю короткий взгляд на Джерта, его опаляющее дыхание, докатывается до моей шеи, слегка ворошит завитки волос на моей щеке. Пью воду.

— Вы давали выставки своих картин на одном из важных светских вечеров, среди дворянской знати.

Месяц назад состоялась одна из таковых. Я бы их не проводила, если бы не наше бедственное положение. За некоторые картины мне дали весьма приличную сумму. Не думала, что мои полотна принесут такую пользу, но после это стало выходом для нас: хватало содержать прислугу и платить по счетам, дало возможность продолжить учиться разному мастерству моей сестры. Но, почему граф говорит об этом, как это связано с кончиной Дарфа?

— Вы привлеки внимание, очень важных господ империи, Урана…

Я поворачиваюсь к графу, задохнувшись запахом, что источало его кожа и удушливо-пошлым взглядом этого мужчины. Вблизи я вижу как в зеленых с золотистыми крапинами глазах, плясало бесовское пламя. Он смотрит пристально, а я будто загипнотизированная, не могу шевелиться. Взгляд его липко скользит к моим губам. Жар хлынул к лицу, поглощая меня тяжелой волной. Внезапный порыв встать и уйти едва не вынудил сделать опрометчивый поступок.

"Граф просто блефует" — приходит спасительное озарение.

— Вы заблуждаетесь граф я не имею никакого отношения к смерти мужа и ваши домыслы ничем не подтверждаются, — я замолкаю, намереваясь прекратить этот бессмысленный разговор. Пусть моя семья не имеет такого широко влияния, но позволять нападать на себя не собираюсь. Я поднимаюсь, обрывая нашу с графом зрительную связь, но внезапно откидываюсь назад от жесткой хватки и резкого рывка, заставил рухнуть на софу, я оступаюсь и падаю неуклюже, больно ударяясь бедром о подлокотник, но в следующий миг жесткие пальцы графа стискивают мне шею. Джерт вынуждает смотреть ему в глаза. Они оказались настолько близко, что прожигают меня, испепеляя, стирая в прах.

— Это ты заблуждаешься, Урана, — шипит сквозь зубы. — Эти господа пожелали вас сделать своей потаскухой, а мой брат глупец, решил обойти их. Перепрыгнуть через них. Только одно слово и тебя тут же согнули бы пополам и отымели прямо в парадном зале галереи. Дарф был пристрастен не только к азартным играм, но и был падок на смазливые мордашки, — прохрипел он, а следом, чего я никак не ждала, шершавый язык царапнул щеку, оставив липкий влажный след.

Я зажмуриваюсь крепко и издаю стон, в груди на части все разорвалось в охватившем меня отвращении. Пытаюсь высвободиться, но стальная пятерня вдавилась горло словно клещи, перетягивая туже гортань. Дыхание перехватило. Граф толкает меня на софу, бесцеремонно поднимает под себя, свободной рукой начинает блуждать по моему телу, сминая больно грудь.

— Отпустите! — пытаюсь вырваться из-под стального тела графа, но тщетно, болезненный щипок за ягодицу, вынудил меня всхлипнуть от обжигающей боли и причиненного унижения. И сразу глазам стало горячо.

— Лучше расслабься, Урана и получай удовольствие, — рука графа сгребает в кулак подол платья, вторгается под него, пролезает через кружево, раздирая хрупкую ткань белья. Я задыхаюсь, когда пальцы грубо и твердо погладили мягкую плоть. Отчаянно свожу колени.

— Что вы делаете?! Я закричу.

— Кричи и тогда все узнают, какую шлюху, привел в наш дом младший граф.

Слезы хлынули из глаз, когда Джерт проделав дорожку к ложбинке между холмов, рванул шнуровку на спине, оголяя белую грудь, сдергивая с плеч платье. Жадные твердые губы обхватывают вершину и больно кусают. Я упираюсь руками в каменные плечи, но гранитную скалу невозможно сдвинуть с места. Граф терзает мои соски, вынуждая вскрикивать от боли.

— Ты такая сочная, девственно-чистая, все пройдет безболезненно, если не будешь упорно противиться, — Джерт устраивается между моих ног и я, чувствую, как твердый бугор упирается мне в живот. Граф туго втягивает в себя воздух, отчего крупные крылья носа раздуваются, он нагибается, намереваясь прижаться в поцелуе. Я увернулась, отворачиваю лицо.

— Ну как хочешь, — хрипло шепчет, и прикусывает мочку уха, дышит тяжело надрывно, в то время его крупные пальцы скользнули между нежных сладок раскрывая, чужеродное грубое прикосновение приносит жгучее отвращение.

Тошнота подкатывает к горлу. Я слышу утробное рычание, вырывающееся из груди графа, а следом он убирает руки, садясь на меня прямо сверху. Резким движением скидывает камзол, швыряет на спинку софы, торопливо растягивает ремень на брюках, выпростав упругую толстую плоть. Я задыхаюсь и, отворачиваясь, не в силах пошевелится под ним. Он оглаживает вспотевшими ладонями живот и бедра, вновь пристраивается между ними, разводя шире. Наваливается, сжав мои челюсти железной пятерней, резким движением поворачивает на себя. Стиснул до сводящей боли скулы, вынуждая губам раскрыться, впился в ненасытно-жестком поцелуе. Его мокрые губы жадно скользят по моим губам, он шумно дышит через нос. В глазах потемнело, не верю, что это все происходит со мной. Я сопротивляюсь, сжимаю зубы, он кусает до крови — чувствуя соленый вкус ржавчины, граф вторгается языком мне в ром, заполняя, терзая, забивая дыхание. В голове все мутиться и дико бьется отчаяние и страх. Я брыкаюсь, пихаю, уворачиваюсь, бьюсь словно птаха в когтях коршуна, что придавил безжалостно к земле, рвя меня, тем самым делаю хуже себе — грубые ласки ожесточаются. Джерт сжимает между пальцев соски чуть покручивая.

— Вы подлец и гад, — всхлипываю зло, безуспешно пытаясь отлепить его руки от себя. — Я напишу на вас жалобу.

Джерт осклабился, глаза его мутные, безумные, жестокие ничего не выражают кроме слепого плотского вожделения. Я прекрасно понимаю, что он не остановится и не собирался первоначально, он заманил меня сюда, для того чтобы…

— Говори Урана, мне нравятся, когда такие бедные овечки, как ты сопротивляются. Ничего ты не напишешь, если не желаешь чтобы это жалоба обратилась против тебя.

Он внезапно, выпрямляется, обхватывает меня под коленями и разворачивает. Я падаю на живот, граф сжимает мои бедра, вынуждая встать на черненьки, запрокидывает подол платья, которое совсем сбилось. Полуобнаженная, в постыдной позе, я через плотный туман глухой безнадежности, все еще слышу голоса за окном, хочу позвать на помощь, но не могу, меня сокрушает отчаяние, я подавляю крик. Моя семья не переживет такого позор. А я? Я стерплю. Постараюсь.

Джерт, сдергивает порченое белье с моих бедер до колен, порывисто сминает ягодицы в пальцах, оглаживая ладонями исступленно, чтобы вновь яростно стиснуть. Он сопит от удовольствия, от вида открывшегося ему. Он слюнявит свои пальцы и я чувствую его твердую мокрую плоть, которая упирается в меня, протискиваясь между ягодиц. Медленно проникает. Я скриплю зубами и хватаюсь за подлокотник. Он взял меня не так, как должен бы взять Дарф, медленно и туго проходить между половинками. Меня бросает в жар и внутреннюю дрожь, я остро чувствую, как он заполняет меня, причиняя нестерпимую боль. Отстраняюсь невольно, но он держит крепко.

— Осторожно миледи, не дразните меня так, — Джерт заламывает мне руки, переплетая запястья за спиной, так, что мне не остается иного выбора, как прижаться головой к софе, чтобы удержать равновесие от сокрушающего напора.

Потеряв терпение, граф толкается резко, проникая глубже насаживая на себя. Я вскрикиваю.

— Я предупреждал, — хрипит он. — Позаботьтесь о себе, не хочется сильно портить вас.

Он проник до самого упора вовсю длину, а потом медленно заскользил внутри, сотрясая мое тело ритмичными ударами. Я глотаю слезы, слышу его грудной стон, он наклоняется к лицу, шершавый языком облизывает мне шею, в то время как толчки становятся быстрыми несдержанными. Сухими и жесткими. А мне, мне оставалось ничего, как стойко снести этот все. Но все же злые слезы жгут щеки, текут по виску, горячая волна накатывает, захватывая меня с головой, а острая резь, причиняемая грубым вторжением, вынуждала только вскрикивать изредка и зажмуриваться, прикусывать губы. Удары убыстрялись, каменная плоть нещадно входила в меня до самого основания. Джерт, как одержимый, продолжал двигаться, прикрыв веки, исступленно испускал короткие стоны. Через туман я слышу, как дыхание его клокочущее стало сбивчивым, а движения беспрерывно-быстрыми, он натужно зарычал, вдалбливаясь грубо, а потом из стиснутых челюстей графа вырываются протяжные сдавленные стоны. Я уже перестала что-либо ощущать, все смешалось — и боль, и отчаяние, и стыд. Чувствую, как что-то горячее заполняет меня. Вдруг хватка графа ослабевает совсем, он весь обмякает, но не выпускает, все еще продолжает вторгаться в меня, хоть не так яростно и жестко. Чувствую, как семя растекается по моим бедрам и меня берет тошнота. Я зажмуриваюсь и ощущаю, как плоть графа выскальзывает из меня, следом сплетенные онемевшие руки высвобождаются, он склоняется ко мне снова, дурнота усиливается, когда я, слышу резкий запах мужского семени. Он шепчет мне в ухо:

— Таких, как ты у меня дюжина. Я выгодно продам тебя подороже малышка, теперь ты в моих руках и никуда ты не денешься. Теперь я твой хозяин. Поняла?

Я зажимаю в горле рыдание, приподнимаюсь. Джерт собирает в кулаки нижнее белье, я слышу громкий треск раздираемой на части хрупкой ткани, он одергивает подол моего платья и поднимается, заправляя брюки, пряча свое чуть опавшее достоинство.

— Приведите себя в порядок, миледи, — небрежно бросает, скомкав белое кружево в кулаке. — А это оставлю себе в память нашему славному знакомству.

Горло перехватывает и я всхлипываю.

«Не смей!» — приказываю себе, заставляю подняться. Мне удается сделать это с великим трудом и не сразу, ноги онемели, колени дрожат и воспаленная боль пульсирует, жжет там, где только что Джерт так нещадно брал меня. Потирая запястья, осторожно сажусь на край софы. Затуманенным взором, замечаю пролившийся стакан на полу — даже не заметила как выронила его. Трясущимися белыми пальцами поправляю платья, прикрывая голую с ярко-багровыми следами и ссадинами на сосках грудь. Джерт подбирает с пола стакан, отходит. Пока я смахивала с лица слезы, дыша глубоко, пытаясь прийти в себя, передо мной появляется тот злосчастный станка с водой.

— Пейте.

Я не смотрю на этого выродка, принимаю питье и делаю большие глотки давясь и поперхаясь, мои зубы стучат о стекло. Из ослабевших пальцев едва не выскальзывает стакан. Граф раздраженно выхватывает его у меня, а следом ладонь его бесцеремонно хлопает меня по щеки. Жесткие пальцы сковывают подбородок, дергают вверх, моя голова откидывается.

Сытые глаза хищника смеются.

— Вы настоящая молодец, — царапает слух его дробящий голос, влажные губы Джерта кривятся в знакомой ухмылке, слова словно яд, разливаются по моей груди вытравляя душу. — Вы все правильно поняли и считайте, что заслужили мою благосклонность.

Я стискиваю челюсти, отчаяние и боль клокочет где-то в горле, но я молчу, подавляя в себе все чувства.

— Герцогиня не придет, не ждите ее. Это была уловка, чтобы вы пришли сюда.

Я сжимаю кулаки, так что ногти впиваются в ладони, смотрю ненавистным взглядом на этого ублюдка.

— Уберите от меня руки, граф — шепчу я гневно, дрожа от пронявшей меня ненависти и отвращения. Наверное, это была моей ошибкой.

Джерт скалит зубы еще шире. Внезапно выпускает подбородок. Тяжелая ладонь увесисто обрушивается на мою щеку с приложенной силой, так что голова откидывается в сторону, я, хватаясь за опаленную ударом щеку, которая вмиг онемела, застываю на месте. В глазах разливается чернота, голова затрезвонила.

— Следи за языком, — заявляет жестким приказным тоном он. — А теперь пошла вон и жди, когда я вновь пошлю за тобой.

Я вся горю от жгучего стыда и позора, а душа просто канула в лед пропасти. Я не знаю, как я нашла в себе силы подняться. Мое тело не слушалось. Пальцы заплетались, когда я пыталась поправить прическу, кажется, мне удалось их привести в приличный вид. Джерт выругался, пронаблюдав за моими безуспешными попытками, завязать на спине тесьму. Он топорно стянул шнуровку и грубо толкает меня к двери, словно безродную служанку, даже хуже. Гаже я себя еще никогда не испытывала. Я выползла из кабинета растерзанная и растоптанная, хотела броситься в бег, оказаться как можно дальше от этого чудовища, от этого ставшим проклятым для меня местом, от унижения, в когти которого угодила, мутно сознавая весь крах своего положения, но не смогла, едва переставляла ногами — все силы покинули разом. Равнодушный бесцветный взгляд камердинера его сиятельства проводил меня до самого конца коридора.

Элин встретила меня на лестничной площадке.

— Госпожа, — выдохнула она испуганно, задержав за руку, но тут же утянула в покои от посторонних глаз служанок, что сновали по этажу.

Притворив плотно двери, провела бережно внутрь, на кровать заставила лечь. Что- то спрашивала и безутешно гладила по моим щекам и волосам.

— Что они с вами сделали? На вас лица нет. Да что же такое. Я сообщу об этом вашей матери. Миледи, Урана вы слышите меня?

— Не нужно ничего сообщать, — отвечаю бесцветно и тут же затихаю от подступивших к горлу слез. — Оставь меня одну.

— Да как же.

— Оставь, прошу. Лучше, — я морщусь, от ощущения, что он только что побывал во мне, — приготовь мне ванну.

Женщина, бросив всякие потуги добиться каких-то вразумительных ответов, выпрямилась и отступила, молча прошла к двери. Я слышу, как зашуршало ее платье, затем тихо прикрывается дверь. Ушла, наконец. А я даю волю слезам и уже не могу остановиться, вдавливая лицом в подушку заглушая рыдания. Через туман в голове я думала о том, как сбежать отсюда, содрогаясь от слов графа. Как он посмел? Как он мог, так поступить? Я была не готова к такому совершенно. Я не ждала что все обернется для меня так скверно.

«Продать»— полоснуло словно ножом по сердцу. Я задыхаюсь, когда осознаю в полней мере что со мной станет дальше и что задумал этот выродок. В еще больше прихожу оцепенение, когда понимаю, что в ловушке, повязана по рукам и ногам. Куда я бы не отправилась он меня найдет, достанет из-под земли, мне некуда теперь бежать. Разве только к родителям?

«Нет» — стискиваю челюсти. Их я не могу подставлять под такой удар, угрозу, они и так слишком много натерпелись. Я все больше сокрушаюсь, слезы не переставали течь из моих глаз.

Элин, вернулась быстро. Мне пришлось собрать всю волю и подняться с постели. Мы в полном молчании прошли через несколько комнат к ванной. Я стянула с себя платье, высвободила волосы. Взгляду Элин открылись ссадины и покраснения на шеи, груди, но камеристка молчала, хоть и давалось ей это, видно, с немалым усилием воли. Мылась я тщательно, но все равно следы его прикосновений жгли кожу, а ощущение, что он внутри меня, не покидало, изредка напоминала о том и тянущей резью, ниже пояса. После принятия ванны стало намного легче. На сегодня граф больше не побеспокоит. Хотя кто знает. Я уже не в чем не была уверенна.

Вернулась в комнату, попросив Элин заварить трав и запереть двери. Подсушив немного волосы полотенцем, завернулась в одеяло, поклявшись себе, что не выйду отсюда до завтрашнего утра. Такого скверного дня не было еще никогда в моей жизни. Счастливая семейная судьба обернулась сущим пеклом. Если бы знала, что попаду в такой капкан, но смерти графа Дарфия Роесс ни ждал никто. Сердце все еще вздрагивало от воспоминаний встречи с графом, болело не только тело, но и душа от жгучей обиды. Вечер затянулся и казалось, концу ему не будет. Меня все еще трясло и уснуть не получалось, хоть и выпила сонных трав. Иногда я поднималась с постели и выглядывала в окно, наблюдая за расходившимися гостями, слышались за фасадом стук колес о каменную мостовую, гвалт голосов. Обмениваясь соболезнованиями с хозяйкой дома, господа покидали дворец Хард- Роесс. Лиатта верно не знает о том, что затеял ее сынок, но я четко поняла, что герцогине глубоко наплевать на меня, на мою судьбу. Даже если она бы узнала, что случилось в кабинете покойного еще в обед, ее бы это нисколько не тронуло.

Сумраки опускались медленно, разгоняя длинные глубокие тени по саду, наполняя комнату холодными тонами. Элин, зажгла свечи, и стены озарил мягкий золотистый свет, погружая в сонливость. Вскоре и звуки внизу утихли. Камеристка внимательно наблюдала за мной, не уставая предлагать послать за лекарем. Я категорически отказывалась. Конечно, Элин догадалась обо все, но говорить с ней об этом я не желаю. Вспоминать все заново.

В тот миг, когда камеристка вышла из комнаты чтобы принести свежей воды на ночь, я стянула с себя сорочку, принялась рассматривать тело. Ничего утешительного, конечно, не увидела, следы от укусов в свете огней багряными ссадинами пестрили на груди, возле сосков, на бердах уже проступили синяки, поясницу до сих пор тянуло, колени дрожали. Смахнув с лица пряди волос, я подняла подбородок, осознавая, свое нерадостное будущее.

«Кто эти господа, о которых говорил Джерт? Кому я так понадобилась?» — я моргнула и подбирав тонкую шелковую сорочку, прошла к кровати. Голова была тяжелой, чтобы думать о чем-то, как и мысли неповоротливые сбивчивые, свинцовые. Оделась. Прохладная ткань скользнула по коже, облегая. Я прерывисто выдыхаю, прохожу к кровати, резко оборачиваюсь, когда дверь внезапно приоткрылась. Внутрь скользнула Элин принося в руках наполненные графины.

— Во дворце так тихо стало, — проговорила тихо камеристка, ставя на стол поднос.

— Оставайся сегодня со мной, — прошу ее.

Стоило лечь в холодную чужую постель, как вновь задушили слезы. Усилием воли заставляю себя смолкнуть. Нужно искать выход. Он точно есть, должен быть. Иначе…Я зажмуриваюсь. Не понимаю, чем так прогневала высшие силы. Оставшись вдовой и изнасилованная братом своего мужа. А теперь еще грозят продать, как какую-то вещь!

Истерзанная безутешными мыслями, я все же проваливаюсь в сон. Но, казалось, стоило прикрыть веки, как из спасительного забытья меня беспощадно выдергивает резкий, будто бы дробящий звон в колокол, голос Элин. Мой кошмар продолжился. Я прищуриваюсь от дневного света различая сквозь дремоту голубые полные тревоги глаза Элин.

— Госпожа, просыпайтесь. Сюда идет граф, — шепчет она испуганно.

Я мгновенно отрываю голову от подушки, ничего не понимая, но тяжесть нового дня, обрушивается на меня, каменной плитой. Не успела толком сообразить, что предпринять, как дверь распахивается и в нее словно коршун врывается Джерт.

— Пошла вон, — рыкнул он на служанку.

Элин выпятила грудь, глыбой непреклонной встав между мной и графом.

Я вскидываюсь в кровати, спросонья еще ничего не понимаю.

— Что вы себе позволяете, граф?! — слетает с языка.

«Совершенно в одной сорочке» — в испуге диком, тут же тянусь к халату, настолько взятая в врасплох что не чувствую, как ломит все тело, а сердце едва не выскакивает из груди, колотится где-то в горле болезненном спазме.

— Я разве не понятно изъяснился? — подступает он к Элин несокрушимой каменной стеной, мое сердце невольно сжимается, ударит бедную и дух вон. — Или вы забыли, где находитесь?! — рычит он, расходясь гневом.

— Элин! — окрикиваю я камеристку, — оставь нас.

— Но госпожа…

— Иди, — твердо говорю я, торопливо накидываю на себя халат.

Не переживу, если граф и ее вышвырнет, тогда я останусь здесь совершенно одна.

Лицо служанки побелело все, она растерянно посмотрела пред собой, и твердо сжав губы, пошла прочь.

Я смотрю на высокую крупную фигуру Джерта, ощущая, как меня трясет, обхватываю плечи, прикрываясь. Джерт, проводив служанку долгим взглядом убеждаясь, что та закроет за собой двери, поворачивается ко мне. Потемневший возбужденный взгляд, буквально приковывает меня к кровати, обездвиживая. Я вся немею от холода. Граф, в два шага оказывается возле меня, а я отшатываюсь, вдавливаясь в мягкую обивку спинки, подбирая ноги. Джерт, прищуривается хищно, ощупывает голодным возбужденным взглядом.

— Я говорил вам, Урана, вы очень соблазнительны. Вспоминая вас не могу удержаться, — голос глубокий протискивается в меня, камнем падает на дно, отяжеляя все тело разом.

В ушах шумит кровь, голова туманится. Я все же пытаюсь держаться стойко.

— Что вам нужно?

— Немного расслабиться.

— A как же ваша жена? Она ведь здесь. Если супруга узнает о прихоти своего мужа как к тому отнесется? — так или иначе, попыталась я защититься, находя хоть какую-то надежду на свободу, выставить преграду, пусть хотя бы на время.

— Даже не пытайте, дорогуша. Не усугубляйте своего положения, — Джерт нарочито вздыхает. — Вы не выходите из моей головы. Признаться, вы меня вчера впечатлили, — улыбается.

Меня взяло нестерпимое омерзение. Он играет со мной, со своей пойманной добычей, мучает.

Джерт внезапно садится на кровать, и ухватил меня за лодыжки, подтягивает к себе. Я сопротивляюсь хотя смысла в том не было, если граф возжелал, то ничего его не остановит, и я не могу даже позвать на помощь никого, да и Элин пугать тоже не хочу, она все одно ничего не сможет сделать. Он силой стаскивает меня с кровати, попутно ощупывая, где ему вздумается, ставит на колени перед собой. Глаза его в обрамлении темных ресниц сощуриваются довольно, когда он оглаживает мою грудь, сжимая и потирая. Во мне возникает необоримое желание отодрать его настойчивые руки от себя, но не могу.

— Я ненавижу вас, — шиплю сквозь зубы, когда он слегка покручивает соски под шелком сорочки.

Глаза Джерта вспыхивают каким-то адским огнем, он склоняется, нависая скалой, впиваясь в губы, тревожа только затянувшиеся ранки. Крупная ладонь твердо обхватывает затылок, его влажный язык врывается мне в рот, заключая в стальные тиски.

— Ненавидьте, Урана, — его свободная рука скользит по плечам, спине, он сжимает мою ягодицу так больно, что из горла едва не вырвался вскрик. Внутри все колышется, от воспоминания, еще недавнего не успевшего улечься соития. Джерт довольно ухмыляется мне в губы, кажет его это возбуждает.

— Не волнуетесь так моя Урана, я не такой изверг, как вы думаете. Всего лишь доставьте мне удовольствие, и я, быть может, пощажу вас, — он опускает взгляд вниз к груди и бедрам.

Мерзавец. Просто мерзавец, моему возмущению нет предела. Оно подпирает горло, стягивает его не позволяя дышать. Граф ослабевает хватку и одним движением вынуждает сесть на пол, сам расставляет широко ноги, откидывается на постель, упирая локти в матрац. Его липкий взгляд и вальяжная поза, вынуждают полыхнуть гневом. Волна отвращение поглощает меня с головой. Впервые, внутри меня возникает желание убить.

Зеленоватые глаза графа, горят, как у аспида, а губы кривятся в усмешке, открывая ряд былых зубов.

— Чего вы ждете, миледи, ну же, я теряю терпение, а вы так соблазнительны и так пахните, что я рискую потерять свое состояние.

Я сжимаю зубы меня трясет и в глазах мутнеет. Бешенство с примесью отчаяния, закручивается водоворотом, утягивая на самое дно.

— Иначе я раздумаю и вам будет опять очень больно.

Не сдвинулась и с места, пристыв к полу.

— Хорошо, я помогу вам, — вдруг приподнимается он, — спишу на вашу неопытность, — он расстегивает бляшки на ремне, я отворачиваюсь. Опускаю ресницы, чтобы не видеть этого всего, голова закружилась от дурноты, и кровь отхлынула от лица. Рывок принудил меня очнуться разом. Попадаю между его коленей. Запах его оголенного естества ударил в нос. Я сжимаю губы непроизвольно отстраняюсь, за что зарабатываю пощечину, несильную, но щека зажглась.

— Ну, миледи, я очень спешу.

Он перехватывает мою руку, сжатую в кулак, и кладет между своих бедер. Чувствую под пальцами горячую стальную плоть и жесткие волосы. Джерт лишается терпение, грубо обхватывает мой затылок, тыча мне в рот восставшую плоть, заставляет обхватить губами. Граф испускает выдох.

— Только очень ласково, — предупреждает с тенью угрозы.

Я ощущаю солоноватый вкус на языке, и ком тошноты подходит к горлу. Джерт запускает пальцы в мои волосы, собирая их в кулак, понуждая скользить по каменному стволу. Слышу, как дыхание его сбивается, он заставляет меня ускорить движения, вводя его еще глубже, заполняя, но я не могу принять его во всю длину, мне приходится обхватить плоть рукой, чтобы выставить какую-то преграду. Быстрее с этим все покончить. Граф выпускает проклятия из своих губ, следом запрокидывает голову и издает протяжный придушенный стон, он подобрался к вершине очень скоро, начинает двигаться в такт заталкивая плоть глубже и резче. Наконец, он дает свободу мне вдохнуть, но не выпускает, отстраняется немного, и следом я ощущаю, как что-то горячее брызнуло мне на шею, потекло тягуче по груди, между ложбинки на живот. И заново его запах, забивает дыхание. Не знаю как мне получается все это терпеть и пережить, будто внутри все очерствело и только камнем колотиться сердце. Излившись до капли, Джерт, вяло убирает свои руки от меня. Пользуюсь свободой, немедленно отползаю, сжимая губы, лишь бы не слышать его запаха и сбившегося дыхание. Отдышавшись, Джерт поднялся наконец. Он чуть пошатываясь, заправил пояс, не выпуская меня из-под затуманенного взгляда.

— Кажется, я к вам начинаю пристращаться, — вновь на щеках приторные до отвращения ямочки. Он наклоняется, сковывает подбородок и твердо приникает к моим губам.

— У вас очень чувственные губы Урана, тугие, податливые, полагаю еще несколько раз и вам не станет равных. Пожалуй, я подниму цену.

Подлец. Какой же подлец!

— Не смотрите так, миледи, — высвобождает мое лицо, — а то я на самом деле начну подозревать, что я вам совсем не по вкусу. Ведь это не так? Верно?

Он, оправляет камзол, разворачивается и уходит, а я бросаюсь к столику, хватаю полотенце, вытираюсь с остервенением остатки семени. Одно-единственное чувство рождается внутри — опаляющая ненависть, она клокочет, плещется через края, достигает такого накала, что в глазах багряные вспышки затмевают зрение. Но только ничего я не смогу сделать. Ждать, когда Джерт заключит с лордами сделку. Тогда, назад дороги уже не будет…

Я закрываю лицо руками и тут же слышу тихие шаги Элин, резко смахиваю с налипших на щеки волосы, вбирая в себя воздух, унимая тошноту.

— Мне нужно в ванную, — говорю ей, отбрасывая на пол испачканное полотно.