Обещаю, ты не узнаешь о сыне (СИ)

Глава 26

Мира

Наш короткий разговор помог разобраться в прошлом, но никак не подтолкнул меня начать с Кириллом все заново. Это было слишком сложно… Потому что в этот раз не знала, смогу ли собрать себя после второго разрыва. Будущего у наших отношений однозначно не было — его родители никогда меня не примут, о чем мне недвусмысленно сообщили, а он когда-нибудь пойдет у них на поводу. Найдет невесту из их круга, станет лишь воскресным папой…

Мне одного раза было достаточно. Сейчас я не рискну прыгнуть с головой в отношения, как сделала это четыре года назад. Мне нужны гарантии, что я не останусь у разбитого корыта, одна и вновь с изувеченным предательством сердцем.

Но все же… Кирилл — моя слабость. Я не могу устоять, не могу вот так просто все обрубить.

Когда мы шли в детский сад, выкинув бумажные стаканчики из-под пунша, я посмотрела на него и честно призналась:

— Прости, но это всё слишком быстро. Я не могу вот так сразу. Еще не готова. — Голос немного дрогнул, и опустила взгляд, изучая цветную листву под ногами.

Кирилл молчал какое-то время, как будто обдумывал мои слова.

— Я понимаю, — сказал он, и его голос был мягким, словно боялся спугнуть меня. — И я готов подождать. Скоро я улетаю на некоторое время в Америку. Мы можем вернуться к этому вопросу после моего возвращения.

— Да, давай обсудим это после возвращения из Америки, — выдохнула я. — Когда ты улетаешь?

Кирилл растрепал свои волосы и тяжело вздохнул.

— Через два дня, — ответил после заминки. — Я хотел избежать этой поездки, но не могу — накопилось много дел.

Я не знаю, что почувствовала от этой новости. Грусть или облегчение? Но почему-то радости от того, что у меня будет возможность спокойно подумать и взвесить все, у меня не было.

Эти два дня промчались как одно мгновение. Всё свободное время Кирилл проводил с Марком. Мы гуляли, ходили в кафе, и даже в кинотеатр на мультфильм, который Марк так давно просил посмотреть. И я не могла заставить себя отстраниться, когда Кирилл касался моей руки, обнимал, тихо шептал что-то, от чего сердце замирало и, казалось, готово было разбиться от счастья. Каждый раз я говорила себе, что это глупо, рано, опасно. И каждый раз не могла отказаться от новой минуты рядом с ним. Я была счастлива — здесь и сейчас.

Кажется, еще чуть-чуть, и я прыгну в бездну по имени Кирилл Никольский. Снова. Но к счастью, следующим утром у него вылет, и я так и остаюсь на краю, не сделав последний шаг в неизвестность. Он заехал к нам перед детским садом, обнял и поцеловал помятую подушкой моську Марка.

— Папа, я буду скучать, — пробормотал сын, уткнувшись в его плечо.

Кирилл прижал его к себе крепче, и я вдруг отметила, как ему тяжело дается прощание, хотя внешне он выглядел невозмутимым.

— Я тоже, Марик, — сказал Никольский, гладя его мягкие волосики. — Но я скоро вернусь. И тогда мы с тобой все наверстаем.

— Точно скоро вернешься?

— Обещаю, — заверил его Кир. — Я буду звонить тебе каждый день.

— А ты сможешь дозвониться? — спросил удивленным голосом Марк. — Америка же очень далеко, мне мама говорила. За океаном.

Кирилл мягко улыбнулся, и во мне от этой волны нежности словно бы что-то перевернулось.

— До тебя всегда смогу дозвониться, — он еще раз коснулся губами его макушки.

После своих заверений, что будет общаться с ним по видеозвонку, Кирилл несколько минут поиграл в гоночные машинки с сыном, а потом незаметно сунул ему в руки конструктор и вышел из спальни. Я последовала за ним, стараясь идти медленно, чтобы не столкнуться с ним в тесном пространстве. Отчего-то в этот момент мне стало неловко… Может, потому, что вскоре он уедет далеко, и все эти дни, что мы провели почти как семья, словно бы тоже станут далекими воспоминаниями.

В оглушительной и тягучей тишине прихожей Кир молча надел кроссовки. Сегодня он был одет не в деловой костюм, а в удобные джинсы и толстовку. Небожитель Кирилл спустился на землю. Почти.

Наши взгляды скрестились.

Я, прочистив горло, проговорила:

— Хорошего пути, Кирилл…

Он вдруг протянул руку, притянул меня к себе и нежно поцеловал, проводя языком по моим губам.

— Ты знаешь, Мира, тебе не стоило меня целовать.

— Так ты меня сам поцеловал! — возмутилась я, но почему-то не стала выпутываться из его объятий.

Его зеленые глаза смотрели на меня лукаво, а губы растянулись в усмешке.

— Я про тот поцелуй, на кухне. До него я готов был тебя отпустить, а сейчас ни за что.

У меня загорелись щеки, а сердце забилось еще громче и быстрее.

— Не нужно отдаляться от меня, Мира. Я буду тебе писать и звонить, — он произнес это мне почти в губы, а потом снова поцеловал, выбивая пол из-под ног.

И поцелуй этот почему-то был полон какой-то невыразимой нежности и сожаления. Я поняла, что не хочу, чтобы он уезжал. Но я так и не сказала ему это. Зато обняла его за плечи и поцеловала в ответ.

Когда Кир все же ушел, я подошла к окну, выходящему во двор. Проследила, как он сел в машину, как выехал из парковки и развернул авто в сторону дороги. Мне нужно было собирать сына в садик, а я не могла оторвать взгляд от улицы… В груди отчего-то поселилась тревожность.

На работе день тянулся, как вязкое, липкое болото, поглощающее всё вокруг. Отвлечься помогала работа: звонки и письма с инвестором из ОАЭ. И тут — посреди этого однообразного шума — раздался странный, тревожный гул, переходящий в торопливые разговоры.

Сначала я не придала этому значения, потому что в офисе привычное дело передавать друг другу свежие сплетни. Но потом услышала отдельные фразы:

— Представляешь? Бизнес-джет Никольских совершил аварийную посадку. Говорят, что пока неизвестно, сколько пострадавших…

Моё сердце замерло. Кирилл. В этот момент мир будто бы рассыпался на части. Я продолжала смотреть в монитор, но перед глазами всё расплывалось.

— Ты знаешь, куда он направлялся? На какие-нибудь острова, наверное? — задал вопрос женский голос.

— Да не, вроде Москва-Бостон, — прозвучало где-то рядом. кажется, от Ромы.

В ушах громко застучал пульс. Пальцы по привычке продолжили печатать вежливый ответ, но мои мысли были где-то далеки от работы,

Нет, только не это. Только не он. Не может быть. Какая-то ошибка!

Кирилл улетел всего несколько часов назад, а до Штатов путь неблизкий. Всё будет в порядке… должно быть. Он приземлится и, как обещал, напишет.

Однако моя рука медленно потянулась к телефону и я, вцепившись в него как в спасательный круг, нетерпеливо набрала: «Ты как? Всё в порядке?»

В этот момент появилось стойкое ощущение — время замедлилось, а воздух стал каким-то вязким, что его с трудом фильтровали легкие. Мне оставалось лишь ждать, хотя после таких новостей это оказалось делать невыносимо.

Я пыталась себя убедить, что это лишь слухи. Ошибочные новости. Что скоро Кир объявится, но с каждым часом все труднее себя уговаривать не переживать. Изнутри я напоминаю себе обнаженный провод — где ни тронь, все под напряжением. Я механически выполняла работу, потом забирала Марка, совершенно забыв о нашей традиции заходить куда-нибудь по дороге.

Он напомнил мне об этом, когда мы подошли к подъезду.

— А пончики не купим? — расстроенным голосом спросил сын, и я словно бы очнулась.

— Прости, я забыла, — призналась ему. — Давай сходим завтра и купим двойную порцию?

Марк радостно кивнул, и мы вошли в подъезд. В голове роились сотни мыслей, и потому я даже не обратила внимания на соседку. Зато она удержала меня за локоть.

Я подняла на нее взгляд и едва не отшатнулась. На меня смотрела жена “дяди Жени”. Ее лицо было бледным, а глаза красные от слез.

— Привет, Мира, Марк, — она попыталась улыбнуться, но из ее глаз покатились слезы, которые она тут же попыталась вытереть рукавом.

Вытащив из сумочки бумажную салфетку, я молча вручила ей.

— Спасибо, — соседка торопливо начала вытирать слезы. — Я сегодня узнала кое-что о муже… уже почти бывшем.

Я опустила взгляд на Марка, который выглядел потерянным и ничего не понимающим. Сжала его мягкую ручку и ласково улыбнулась ему, а женщине сказала:

— Давайте не сейчас, хорошо?

— Да-да, я все понимаю, — она закивала. — Я просто хочу сказать, что сопоставила кое-что и поняла страшное… Прости, пожалуйста, Мирочка.

— За что вы извиняетесь? — непонимающе спросила я.

— За него. Пусть ты и не простишь, это и правильно, но я должна тебе это сказать. Будь счастливой, Мирочка, мне пора.

И соседка быстрыми шагами направилась к выходу из подъезда. Я — растерянная и встревоженная одновременно, стояла несколько долгих секунд. Меня привели в чувства звук подошедшего на этаж лифта, который вызвал Марик и его встревоженный вопрос:

— Мамочка, ты что, тоже грустишь?

— Не грущу, — я улыбнулась и потянула сына в лифт. — Просто задумалась.

— А тетя почему плакала? Ее кто-то расстроил? — продолжил сыпать вопросами сын.

— Наверное, кто-то расстроил ее и ей сейчас обидно и больно.

— А у тебя она почему просила прощения?

— Не знаю, — я вздохнула. — Может быть, это за кого-то, у кого не хватило человечности сказать это мне.

— Это плохо, когда обижают и не просят прощения, — произнес Марк.

А еще хуже, когда обидчик не понимает того, что натворил. И даже если просит прощения — это слова, которые не стоят ничего.

— Ты прав, мой самый сладкий пирожок, — я наклонилась и звонко чмокнула его в мягкую щечку.

Дома за уроками сидела Леся, но едва услышала шум в прихожей, вышла с ручкой в руках. Она выглядела встревоженной и взволнованной. Сунув в карман домашних шорт ручку, она принялась раздевать Марка, при этом поглядывая на меня.

Вероятно, она уже увидела новости и теперь не могла не спросить у меня, правда ли это. Только мне бы самой кто-то сказал правду.

Когда Марк, помыв руки, убежал в комнату, она все тихо задала вопрос:

— Самолет реально упал?

Я кивнула, словно бы произнеси я подтверждение вслух, что-то произойдет. Хотя может ли быть что-то страшнее неопределенности? Когда ты висишь на волоске от падения в бездну.

— А Кирилл?

— Я не знаю, — мой голос дрогнул, и я замолчала, чтобы не расплакаться.

Слезы переполняли меня и казалось, что скажи я еще хоть слово, они вырвутся наружу и затопят все вокруг.

Олеся отнеслась с пониманием и не стала больше ничего спрашивать, а потом и вовсе отправилась готовить ужин. Вечер прошел рутинно: я запустила стирку, помыла посуду, поиграла с Марком и помыла его. А потом, уложив его, я поняла, что каждую минуту смотрю в телефон — во мне будто бы работал таймер, который высчитывал время возможного приземления Кирилла.

Я просидела до рассвета, листая какую-то книгу и время от времени проверяя смартфон. Ни сообщений, ни новых новостей не было.

А утром мой мир разбился на сотни тысяч осколков, потому что я увидела статью в новостной ленте — это были не слухи, а сухие факты. И каждое прочитанное слово впивалось будто бы в сердце острыми иглами.

«Вчера в двенадцать дня разбился самолет, принадлежащий «НордВестКомпани» — компании известного российского строительного магната Александра Никольского. Предположительно, шесть пострадавших — четыре члена экипажа и двое пассажиров. Среди пассажиров мог быть и сын строительного магната, Кирилл Никольский. На данный момент точного списка погибших нет — ведутся поиски на месте, где упал самолет»…

Я не знаю, что больше меня ранило. Тот факт, что теперь у меня больше нет надежды, которой я могу себя утешать, или то, что я не переступила через себя и не попробовала сначала. А теперь поздно. Слишком поздно, чтобы собрать кусочки этой жизни воедино, чтобы вообще что-то начинать… Я словно бы пребывала в прострации. Механически готовила завтрак Марку и Лесе — сегодня суббота, выходной день. Наверное, было бы проще на работе, я бы отвлекалась и не грызла себя изнутри. Но я сидела дома и не знала, куда себя деть.

Стены давили, а потолок едва не падал на мою голову, погребая заживо. Я не могла дать волю чувствам. Не могла выплакать весь тот океан, что во мне накопился. И все это во мне бурлило, выходило из берегов — моя первая и вторая любовь в одном лице, моя опора и разрушение одновременно.

Марик явно чувствовал витающее в воздухе напряжение. Он то и дело принимался ко мне, тесно-тесно, гладил по голове.

А в один из таких проявлений чувств он спросил:

— Мам, а когда папа позвонит? Он ведь обещал, и я очень жду. Или может, сами позвоним?

От его слов — по-детскому наивных и искренних одновременно, у меня прошла дрожь по телу. А в груди стало настолько больно, что следующий глоток воздуха получилось сделать с трудом.

Если Кира больше нет, то как я скажу об этом Марку? Как скажу, что его отец, которого он так ждал, снова ушел из его жизни — теперь навсегда?

Я оказалась в той ситуации, когда сказать правду язык не поворачивается, а солгать — слишком больно будет потом.

Меня спасло то, что приехала бабушка. Тоже встревоженная и нервная — и ее новости не обошли стороной. Она мастерски отвлекла внука гостинцами, а потом, уложив его спать, пришла ко мне на кухню.

— Валерьянка тут не справится, — констатировала она, садясь за стол и доставая темную бутылку. — Поэтому выпьем компот.

У меня на глазах выступили слезы. Я сквозь них пронаблюдала, как бабуля наливает в стаканы темную жидкость. В воздухе начал витать аромат фруктов, лета и… алкоголя.

— Это наливка! — возмущенно сказала я.

— Ну тогда забродивший компот, — отмахнулась она. — Пить будешь?

Я покачала головой.

— У меня паршивая наследственность, — усмехнулась я. — Вдруг за одним стаканом пойдет второй и далее?

Это был мой самый большой страх — начать пить, а потом превратиться в копию своих родителей.

— Ой, ерунда это все, оправдание для слабых и слабовольных, Мирочка. Когда есть сила воли, всегда можно взять себя за шкирку и начать приводить жизнь в порядок. А удел остальных — ныть и винить предков за свои пороки.

— Но облегчение искать в алкоголе я не хочу, — я посмотрела на стакан, который стоял рядом со мной.

— Так его и не будет. Даже больше скажу — после выпивки обычно похмелье, тебе будет даже хуже, — бабуля улыбнулась и сделала глоток напитка. — Но есть у любого пойла несомненный плюс — расслабляет. Но это не волшебные свойства, Мирусь, а простая химия — алкоголь разгоняет кровь. Тебе бы сейчас это не помешало. Взглянуть страху в глаза, а еще наконец-то перестать быть самой сильной и выплакаться.

Я не знаю, сколько сидела, гипнотизируя стакан с рубиновым напитком, но в итоге я все же сделал глоток. Сладко и терпко, но не более.

Я могла выпить ещё, а могла остановиться. Я не стала зависимой, не стала алкашкой и плохой мамой.

Следом градом полились по щекам слезы, которые так и не выплеснулись ни вчера, ни сегодня. Я плакала как девочка, которой была — та самая маленькая Мира, у которой вместо детства и кукол в голове были проблемы родителей, необходимость следить за сестрой. Я действительно плакала как ребёнок, сложив руки и спрятав в них лицо.

— Мирусь, все хорошо, родная, — теплые руки бабушки прижали меня к ее сухому телу, от которого исходил запах любви и уюта. — Ты сейчас о чем плачешь? О себе или?..

— Нет, я плачу нем, бабуль, — выдохнула я, прижимаясь к ней крепче. — Я ведь сама отталкивала его, я не хотела прощать, держалась за свои обиды и страхи, а сейчас… Что со мной?

— Ты просто любишь, это нормально. Сожалеть о чем-то тоже нормально, — мягкие руки гладили меня по спине. — Поплачь, и станет легче.

Мы так просидели несколько долгих минут, а потом я отстранилась, вытерла слезы салфеткой и махом допила наливку. Она принесла только тепло. Никакого облегчения или освобождения от сотни тысяч чувств, что душили меня.

— Когда планируешь сказать Марку? — спросила бабушка, наливая себе второй стакан и закупоривая бутыль.

Я покачала головой.

— Не знаю. Я не хочу его хоронить раньше, чем увижу его тело, понимаешь? Пока его не нашли, есть маленький шанс, что он найдется. Что он выжил.

Что он выполнит все свои обещания и не отпустит, как и сказал…