Отель «Жар-птица»

Глава 9

Пленники «маленького» дома пришли в себя в полдень. Сознание могло вернуться к ним и раньше, но целители нарочно замедлили этот процесс, чтобы последствия пережитого стресса отразились на их организме не очень сильно.

В целом и Макс, и Корюшкины чувствовали себя нормально, однако, по настоянию медиков, провели в госпитале еще два дня, пока те не убедились, что с ними действительно все в порядке. В один из этих дней Ивушкин принес Клятву молчания – прямо в больничной палате. Я очень хотела присутствовать при этом событии, но мне пришлось его пропустить: в час ритуала я находилась под домашним арестом.

Сканирование памяти Максиму также провели в госпитале.

Благодаря сведениям, почерпнутым из его головы, а также заступничеству Зиновия Пырьева, меня не стали отправлять в изолятор временного содержания, а оставили дома, украсив мое левое запястье специальным браслетом, не дававшим уйти дальше собственной калитки.

Корюшкиным повезло гораздо меньше: бывших супругов передали правоохранителям, как только целители согласились выпустить их из больницы.

Уголовное дело на Клару и Семена было заведено на следующее утро после происшествия со злосчастным коттеджем. Мы с дедом явились в МАУ и еще раз подробно рассказали обо всех своих приключениях, начиная с появления Ивушкина и заканчивая задержанием злоумышленников. После этого было составлено заявление, в котором мы просили магуправление разобраться в возникшей ситуации.

Новость о происшествии с «Жар-птицей» мигом разлетелась по городу и в самое короткое время обросла такими слухами, что им позавидовал бы любой писатель-фантаст. Магическое население тут же признало Николая Ковалева виновным во всех бедах, хотя его вина доказанной еще не была.

В течение последующих дней ко мне в гости заявилось порядка двадцати человек из числа соседей, друзей семьи и школьных приятелей, и еще около пятнадцати неделю обрывали телефон. Всем было любопытно, что же на самом деле случилось в отеле, и правда ли, что меня будут судить, как преступницу.

Выслушав мой рассказ (с каждым разом он становился все короче и короче), чародеи заявляли: я все сделала правильно, и суд непременно с этим согласится.

Среди пожелавших меня навестить был Гриша Ковалев. Он явился хмурый и задумчивый, принес коробку пирожных и позволил угостить себя клюквенным чаем.

– Почему ты ничего мне не сказала? – спросил он, когда мы сели за стол. – Если бы мы поговорили хотя бы неделю назад, все могло сложиться по-другому.

– Как ты себе это представляешь? – удивилась я. – «Привет, Гриша. Мы с дедушкой думаем, что твой папа решил пустить нас по миру. Не мог бы ты попросить его этого не делать?» Так, что ли?

Ковалев криво усмехнулся.

– Уля, я все понимаю. Но и ты меня пойми. Я в шоке от этой ситуации. Нашу семью обсуждают на каждом углу. Кафе и рестораны несут убытки, посетители принципиально обходят их стороной. Вместо них к нам заглядывают вежливые люди из магуправления – проверяют как у нас дела с противопожарными чарами, свежестью продуктов и медкнижками поваров и официантов.

– Ужас, – я покачала головой. – Но ведь твоего отца еще ни в чем не обвинили. Следствие только началось.

Гриша поморщился

– Я говорил, что тетка принесет нам кучу проблем. Да, отцу больше не придется тратить деньги на строительство отеля. После этого скандала туда точно никто не приедет. Поэтому мы разоримся другим образом.

Я дотронулась до его ладони.

– Мне жаль, что все так вышло.

– Мне тоже, – Ковалев усмехнулся. – Однако ж мы во всем виноваты сами. Я для чего к тебе пришел, Уля. Мне нужно, чтобы ты понимала: я ничего не знал. Если бы отец хотя бы словом обмолвился о том, что собираются делать его родственнички, я бы приложил все силы, чтобы этому помешать. С возрастом папа стал импульсивен и раздражителен. Он вспыхивает, как спичка, и во время этих вспышек способен на сумасбродства. Сейчас он живет на успокоительных таблетках. Отец понимает, что испортил отношения не только с вами, но и со всем городом. Его всегда считали честным человеком, теперь же ему не доверяют. Никто не думал, что Николай Ковалев способен на такой поступок.

– Гриша, – я посмотрела ему в глаза. – Ты хочешь, чтобы мы с дедушкой забрали из МАУ свое заявление?

– Я хочу извиниться, – ответил он. – За отца и за тетку. Ее мне, кстати, не жалко. Пусть получит по заслугам. А заявление вы забрать не сможете. В эту историю был впутан непосвященный человек, МАУ на такое глаза не закроет. Знаешь, мы с тобой никогда не были друзьями, но и врагами мы тоже не считались. Вы с дедом – хорошие приличные люди, и мне жутко стыдно, что наше семейство нанесло вам такую серьезную обиду. Прости нас. Мы раскаиваемся. Особенно папа.

Столь внезапное проявление совести здорово меня обескуражило. Мне всегда казалось, что младший Ковалев в расчетливости даст своему отцу хорошую фору, а слова «прости» в его лексиконе нет и никогда не появится. А тут, гляди-ка, золотой мальчик пришел извиняться и, судя по всему, по собственной инициативе.

Я никогда не замечала за Гришей стремления вести праведную жизнь, поэтому не слишком поверила в его сожаление. Однако его желание сохранить царившее между нами безразличие, и не дать ему перерасти во вражду, было похвально.

Мы расстались почти друзьями. Я уверила Ковалева, что извинения принимаю, к раскаянию его отца отношусь с большим пониманием, и к самому Грише никаких претензий не имею.

Ковалев после этих слов значительно повеселел, допил чай и откланялся.

Коллеги из «Жар-птицы» явились ко мне в полном составе. Правда, не вместе, а группами по два-три человека. Все они были в курсе произошедшего и спешили меня поддержать.

– Какая ты решительная, Уля! – сказала во время своего визита Татьяна. – Это же надо – уменьшить целый дом! Я бы до такого не додумалась. Я бы шумела, кричала, запускала фейерверки, чтобы отвлечь преступников и разбудить соседей, но на серьезное колдовство никогда бы не пошла.

Ее слова заставили меня смутиться. Действительно, отвлечь Корюшкных можно было по-другому. Но я в тот момент находилась в таком возбужденном состоянии, что не видела альтернативы.

Зато братьям-мастерам мой способ борьбы с преступниками понравился. Они согласились, что он рискованный, но их подкупили его эффектность и эффективность.

Остальные отнеслись к произошедшему философски: не важно каким способом обезврежены Корюшкины, главное, что они больше никому не принесут неприятностей.

– Если ты поступила именно так, значит, этого требовали обстоятельства, – сказала Милолика Петровна. – Да, ситуация вышла неоднозначная. Но мы в любом случае на твоей стороне.

Я тогда улыбнулась и крепко ее обняла. Какая же это радость – видеть, что ты не один. И какое счастье – ощущать, что тебя понимают.

Примерно такие же чувства я испытала и после разговора дедом. Он состоялся после разборок в магуправлении.

Валентин Митрофанович вез меня домой. Я сидела рядом с ним в машине, кожей ощущала висевшее между нами напряжение и ждала, когда он заговорит. Дедушка долго молчал. Крепко сжимал ладонями руль, хмурил брови и размышлял о чем-то своем. Когда же я решила первой прервать тишину, он неожиданно спросил:

– Ты его любишь?

– Кого? – не поняла я.

– Максима Ивушкина.

Я удивленно на него посмотрела. Дедушка грустно улыбнулся.

– Ты бросилась ему на помощь, не думая о последствиях. Потратила почти весь магический резерв, фактически пошла на преступление. Без страха, сомнений и колебаний. С такой самоотверженностью защищают только горячо любимых людей.

Я тихо вздохнула. Что тут можно ответить?..

– Прошлой ночью я много думал, – продолжал дедушка. – Знаешь, все эти годы я воспринимал тебя, как ребенка. А вчера вдруг осознал, что моя внучка выросла. Окончательно и бесповоротно. У тебя был такой пламенный, такой решительный взгляд… Я уже видел его, Ульяна. Много лет назад на меня так же смотрел твой отец, когда я пришел, чтобы разлучить его с твоей матерью. Он тогда здорово смутил меня этим взглядом. Я вдруг понял, что передо мной стоит не мальчишка, а взрослый мужчина, который твердо намерен защищать свою женщину и свои интересы. Ты знаешь: в тот день мы страшно поругались, и я жутко на него обиделся. Мне задела его непоколебимость, его неожиданная взрослость, его уверенность в себе. Ребенок вырос, и отец ему оказался не нужен. Это было неприятно. Потом, спустя несколько недель, до меня вдруг дошло, что я бы на его месте поступил точно так же. Если бы мне пришлось защищать свою жену – от родственников, от недоброжелателей, от злых языков – я не пожалел бы для этого никаких сил. Потому что я очень ее любил.

Я осторожно погладила его по плечу.

– Ты сердишься на меня? – негромко спросила у него.

– За что? – усмехнулся Валентин Митрофанович. – За то, что ты оказалась достойной дочерью своего отца, и достойной внучкой своего деда? Твоя выходка с коттеджем, конечно, принесет нам некоторые неприятности, но повода переживать я не вижу. Главное не то, что ты уменьшила дом, а то, что мы сумели это исправить. И кстати, Ульяна. Ты не ответила на мой вопрос.

Я невольно улыбнулась.

– Ты сам на него ответил, деда. Ты очень умный и все понял правильно. Да, я люблю Максима. Всем своим сердцем.

***

Ивушкин уехал домой через лишь две недели после выписки из больницы. Зиновий Иванович попросил его немного задержаться в нашем городе, и фотограф не мог ему отказать.

Пока Макс находился в госпитале, мы активно общались по телефону – переписывались в мессенджере и болтали по видеосвязи.

– Какая ты, оказывается, грозная! – сказал мне Ивушкин после того, как ему объяснили, по чьей милости он загремел на больничную койку. – Старики-разбойники, небось, сто раз пожалели, что встали на твоем пути.

Целители, конечно, рассказали Максиму, что мое колдовство поставило его здоровье под большую угрозу, однако он ни разу меня не упрекнул. Когда же я попыталась объясниться, только пожал плечами.

– Я сказал парням из магуправления, что не имею к тебе никаких претензий. Да и как я могу обижаться? Ты уберегла меня от большой беды. Если бы я умер, это все равно оказалось бы лучше того, что собирались сотворить Корюшкины. Ты помогла мне сохранить рассудок, и я буду вечно за это благодарен.

После выписки Максим вернулся в «Жар-птицу», а на следующий день с вещами переехал в мой дом. Я сказала, что у меня ему будет гораздо удобнее, и он со мной согласился.

Я создала Максу гостевую комнату и даже помогла разложить в ней его одежду, однако он ни разу в ней не переночевал.

В первый же совместный вечер Ивушкин поскребся в дверь моей спальни. Я его впустила, и он остался со мной до утра.

На рассвете, когда я открыла глаза, оказалось, что Максим уже не спит. Он лежал, приподнявшись на локте, и рассматривал мое лицо. Его взгляд был таким серьезным и внимательным, что мне стало неловко.

Я с наслаждением потянулась, чтобы прогнать сладкую усталость, оставшуюся после бессонных часов этой прекрасной ночи, и нежно погладила его по щеке.

Максим перехватил мою руку и прижался к ней губами.

– Через несколько дней мне придется уехать домой, – сказал он, отпустив мои пальцы. – Я уже купил новый билет на поезд.

Я грустно улыбнулась.

– Я очень не хочу уезжать, – продолжал Ивушкин. – Мне понравилось жить в сказке. Хотя порой она становилась страшной.

– В твоем городе наверняка полно колдунов, – заметила я. – Ты быстро научишься различать их в толпе. Заведешь с ними знакомство, и твоя жизнь вновь наполнится волшебством.

– Зачем мне волшебство, если рядом не будет тебя? – возразил Макс. – Сказка, в которой нет доброй прекрасной феи, ужасно скучна. Знаешь, что я решил? Я проведу дома две-три недели, улажу кое-какие дела, а потом вернусь сюда. Как думаешь, в «Жар-птице» найдется местечко для штатного фотографа?

– Ты серьезно?

– Конечно, серьезно. Если местечка не найдется, ничего страшного. Я могу по-прежнему фотографировать пейзажи и продавать снимки журналам. Их редакторам все равно, откуда я буду их присылать – из соседнего дома или с другого конца страны. Как тебе идея?

– Она замечательная.

– Я знал, что тебе понравится. У меня, кстати, есть еще одна интересная мысль. Что, если нам пожениться, Ульяна?

Я удивленно хлопнула ресницами. Ничего себе предложение! Я давно поняла, что Макс бесхитростен и прямолинеен, но чтобы настолько…Несколько дней назад Ивушкин уж говорил о женитьбе, но тогда это звучало, как шутка.

Если бы это услышал мой дед, он бы снова вспомнил моих папу и маму. Они тоже были знакомы две недели, когда решили, что хотят провести вместе всю жизнь.

Между тем, я по-прежнему оставалась достойной дочерью своих родителей, поэтому ответила без всяких колебаний:

– Отличная мысль, Максим. Я в деле.

– Вот и хорошо, – Ивушкин наклонился и чмокнул меня в губы. – Теперь я могу ехать со спокойной душой. Есть надежда, что ты меня дождешься.

– Ты такой смешной!

– Я знаю. Но сейчас я не шучу. Мало ли какой Гриша Ковалев подкатит к тебе в мое отсутствие!

– Гриша ко мне не подкатит. Ему даже не придет это в голову.

– Ну и прекрасно, – кивнул Максим. – Этот Ковалев, в сущности, неплохой парень. Зря мы читали его негодяем. Представляешь, он навещал меня в больнице и даже приносил гостинцы.

– Ого!

– Да. Долго извинялся за родственников, уверял, что ничего не знал об их фокусах. Сказал, что не хочет портить со мной отношения.

– А ты?

– Я ответил, что умею отделять мух от котлет, поэтому не имею к нему никаких претензий. Я вообще за то, чтобы у этой истории был счастливый финал: пусть дураки получат по заслугам, а невиновные останутся целыми и невредимыми.

На самом деле, это было наше общее желание – не только Ивушкина, но и мое, и Валентина Митрофановича.

В течение двух недель нас пять раз приглашали в МАУ. Дедушка приезжал туда сам, а меня и Макса привозили сотрудники магуправления. Дважды к нашим беседам присоединялись Корюшкины. Они держались холодно и отстраненно и всеми силами старались не смотреть нам в глаза.

Мне очень хотелось поговорить с ними наедине, но правоохранители мое желание почему-то не одобрили. Зато дедушке это удалось – ему разрешили встретиться с Семеном Николаевичем. Их разговор оставил у него на душе неприятный осадок.

– Семен ни о чем не жалеет, – рассказывал потом Валентин Митрофанович. – Он заявил, что все делал ради семьи. У его сыновей сейчас финансовые трудности, и Корюшкин хотел им помочь. Мне кажется, он до сих пор чувствует себя виноватым перед ними, поэтому позволил бывшей жене втянуть его в эту авантюру. Я по глупости попытался воззвать к его совести, но быстро понял, что это бесполезно. Семен сказал: «Если бы у твоей Ульяны были проблемы с деньгами, ты бы поступил так же, как я».

– Корюшкин перед тобой извинился? – поинтересовалась я. – Хотя бы ради приличия?

– Нет. Думаю, он понимает, что мне от его извинений ни жарко, ни холодно. Он предал мое доверие и нашу многолетнюю дружбу. Такую вину нельзя простить, Уля. Ее можно только искупить. И, поверь, Семен ее искупит сполна.

О том, что мы с Максом хотим пожениться, дедушка узнал через несколько дней – когда пришел к нам в гости. Я планировала рассказать ему об этом позже, однако Ивушкин огорошил его этим известием едва ли не с порога.

Своих родителей он огорошил тоже. Макс позвонил им, чтобы сообщить новую дату своего возвращения, а заодно рассказал, что попал в неприятную историю, пережил нападение хулиганов, немного полежал в больнице и теперь собирается жениться.

Родители отреагировали на этот поток новостей с олимпийским спокойствием. Очевидно, Максим уже не раз преподносил им сюрпризы, и они привыкли, что с их шебутным сыном все время что-то случается.

При этом новость о женитьбе их все-таки удивила.

– Я смотрю, хулиганы тебя по голове приложили, как надо! – восхитился его отец. – Ты, конечно, мастер влипать в истории, но в этот раз превзошел сам себя. Невесту хоть покажешь?

Ивушкин в ответ переключил телефон в режим видеозвонка и сразу же нас познакомил. Увидев мою рыжую шевелюру, его мать вытаращила глаза, а отец радостно заявил, что я отлично впишусь в их семейство, и посоветовал сыну скорее играть свадьбу, пока я не осознала, какой он балбес, и не убежала.

Мой дедушка на новость о грядущем торжестве отреагировал по-другому. Он аккуратно поинтересовался, уверены ли мы в своем решении, а получив утвердительный ответ, уточнил, когда и где мы будем отмечать наше бракосочетание.

– Так далеко в будущее мы не заглядывали, – призналась я. – Надо дождаться окончания следствия, а там будет видно.

После моих слов дедушка заметно повеселел, весь вечер улыбался и рассказывал анекдоты.

О своем далеком родстве мы с Максом решили ему не рассказывать. Я по-прежнему не была уверена, что он отнесется к этому с пониманием, поэтому не хотела лишний раз выводить его из себя.

– Ты ведь понимаешь, насколько поспешным выглядит ваше решение пожениться? – спросил Валентин Митрофанович, когда в конце встречи я отправилась провожать его до калитки. – Согласен, Максим – отличный парень. Меня радует серьезность его намерений, но ведь вы знакомы всего несколько недель! Вы друг друга почти не знаете!

– У нас будет целая жизнь, чтобы друг друга узнать, – заметила я. – К тому же, самые важные качества его характера уже раскрылись. Обрати внимание: Максим не испугался страшных колдунов, не разозлился, когда я чуть не убила его своими чарами. Он принял наш мир и с радостью стал его частью. В Максиме есть стержень, деда. Рядом с ним я чувствую себя уверенно и легко. Он все время меня смешит и варит потрясающий кофе. Я не могу представить, кто может быть лучшим мужем, чем он.

– Что ж, – дедушка похлопал меня по плечу, – если подумать, даже хорошо, что все получилось именно так. Не придется ломать голову, за кого выдать тебя замуж, когда я стану старым и немощным.

Я негромко рассмеялась, а потом крепко его обняла.