Попаданка в деле, или Ректор моей мечты (СИ)

Глава 35

Белла

Возвращение в академию стало самым счастливым моментом в моей жизни. Мы ехали молча, но теперь это молчание было теплым, наполненным общим дыханием. Ториан время от времени сжимал мои пальцы, будто проверяя, не призрак ли я. А я улыбалась ему широко, ловя взгляд и чувствуя, как щеки горят от смущения и счастья.

Мы были единым целым. Избранными богами. Истинными.

Это знание грело изнутри лучше любого огня. Казалось, ничто не может омрачить этого сияния. Даже тень Кассиопеи и ее зловещее предупреждение на балу отступили, растворились в идущей от нас волнами любви.

Но как же я ошибалась…

Стоило переступить порог нашего дома, сбросив промерзшие плащи, как дверь с такой силой распахнулась, что старые петли взвыли в протесте. В проеме, залитая зимним светом, стояла Кассиопея. Но это была не та надменная красавица, какой я привыкла ее видеть. Рыжие волосы Касси растрепались, на щеках горели лихорадочные пятна, а глаза пылали таким торжествующим безумием, что у меня все похолодело внутри.

— Ну что, «счастливые» молодожены вернулись? — она окинула нас презрительным взглядом. — Получили свое благословение? Натешились?

Ториан резко развернулся к ней, отбросив дорожную сумку. Мгновенно принял отстраненное и холодное выражение, каким я не видела его уже несколько дней.

— Кассиопея, немедленно покинь мой дом, — произнес с тихой, но не оставляющей сомнений угрозой. — У тебя нет здесь права появляться.

— О, нет, мой дорогой ректор! — она залилась ядовитым, колким смехом, входя в гостиную и прохаживаясь перед нами, как хищница. — Как раз сегодня у меня есть все права! Право говорить правду! Правду о той, кого ты так нежно защищаешь!

Кассиопея резко остановилась и указала на меня пальцем с таким остервенением, будто хотела выцарапать глаза на расстоянии.

— Она — обманщица! Самозванка! И я могу это доказать!

— Достаточно этого бреда! — рыкнул Ториан, явно теряя терпение. Вышел вперед, закрывая меня собой. Но Касси оказалась быстрей. Она взмахнула рукой, и из кармана ее платья вырвался слабый, мерцающий сгусток света. Он болезненно дернулся в воздухе и с тихим стоном принял знакомые очертания.

— Дядюшка Грон! — я хотела броситься к духу, но муж придержал за руку.

— Постой, Белла. Вдруг это опасно.

Дух-хранитель академии выглядел ужасно. Его полупрозрачная форма дрожала, бороденка обвисла, а от былой живости не осталось и следа. Он был словно заключен в невидимую клетку, сотканную из черных, мерцающих нитей.

— Что ты с ним сделала? — нахмурил брови Ториан, пытаясь понять плетение клетки.

— Видишь? — Кассиопея задыхалась от восторга. — Видишь, Вальмонт? Твой драгоценный дух! Он знает всё! Стены-то всё видят и помнят! И он рассказал мне, как три месяца назад в теле этой… этой жирной коровы проснулась чужая душа!

Мир сузился до точки. Кровь с грохотом прилила к лицу, застучав в висках. А ноги сделались ватными. Кассиопея… знала все!

— Я нашла заклятье в Запретном отделе библиотеки. Ключ от него так легко было стянуть со стола, ты даже ничего не заметил, — она сладко улыбнулась Ториану, и у меня екнуло сердце. Тот самый день перед Играми… Она вышла из его кабинета с довольным видом, а я подумала о другом. — А этот болтун… — она презрительно ткнула пальцем в сторону несчастного Грона, — так легко заговорил, когда на него напустили немного убеждающей магии, что мне даже не пришлось применять пытки.

Она с наслаждением выкладывала все подробности, смакуя каждую деталь своего триумфа, каждую секунду моего немого ужаса.

— Твоя настоящая жена, та самая плакса Мирабелла, умерла! — выкрикнула она, обращаясь к Ториану. — Подавилась очередной булкой в саду! А эта… эта тварь заняла ее место! Она не драконья жена. Она даже не из нашего мира! Она — никто! И место ей — на костре для темных магов или в самой глубокой темнице!

Последние слова она выкрикнула, и в комнате повисла оглушительная тишина. Я видела, как спина Ториана передо мной застыла. Он медленно, очень медленно обернулся ко мне. Его лицо было белым, как мел, а в зеленых глазах бушевала буря из неверия, боли и рождающегося ужаса.

Он смотрел на меня, словно видел впервые. Искал в моих чертах… другую. Ту, прежнюю Беллу, которую знал.

— Белла… — Он сделал шаг ко мне, и его рука дрогнула, будто он хотел коснуться, но побоялся обжечься. — Неужели… это правда?

В комнате стало душно. Я смотрела, как плачет дядюшка Грон и причитает, просит у меня прощения. Видела ликующий, искаженный ненавистью взгляд Кассиопеи. И глаза Ториана — того самого мужчины, который только что признался мне в любви у алтаря богов, но теперь усомнился.

И сердце от этой картины разрывалось на части. Лгать сейчас, после храма, после того как он видел мою душу? Было бы кощунством. Отрицать бесполезно. Он должен знать правду, какой бы горькой она ни была.

Я зажмурилась на секунду, собираясь с силами, чувствуя, как по щекам катятся предательски горячие слезы. Потом выпрямилась, встретив его взгляд.

Голос не подвел. Он прозвучал тихо, но четко, разрезая гнетущую тишину.

— Да, Ториан. Это правда. Я — не она.

Сказать это было одновременно и страшно, и… огромным освобождением. Я так долго страшилась этого момента, и вот он настал. Пути назад нет. Теперь все зависит от него, моего мужа.

С лица Ториана сошли все краски. Вся нежность и тепло, что сквозили в каждой черточке, в каждом жесте еще минуту назад, испарились, уступив место ледяной, непроницаемой маске. Он отшатнулся от меня, будто от прокаженной.

А Кассиопея залилась счастливым, истеричным смехом.

— Слышишь?! Слышишь, Вальмонт?! Я была права! Я говорила тебе! Она — обманщица! Лгунья!

Но Ториан уже не смотрел на нее. Он смотрел только на меня. И в его глазах была лишь пустота. Бездонная, холодная пустота, в которой тонула наша только что рожденная любовь.

— Выйди, — прошептал он, обращаясь к Касси, но не отрывая от меня взгляда. Его голос был низким и страшным. — И освободи немедленно духа.

Касси, сияя, сделала реверанс и выплыла из комнаты, увлекая за собой несчастного Грона.

Дверь закрылась, отсекая нас от остального мира. И мы остались наедине. Муж и жена. Истинные. Разделенные бездной моей лжи.

Ториан молчал. И этот немой взгляд был хуже любых криков, хуже любых обвинений. Он был тихим приговором для наших отношений. Уж лучше бы Тори накричал на меня!