После измены. Новый год для троих (СИ)

Глава 12

Лиза

Алиса уснула у него на руках, и я наблюдаю, как Герман несет ее в детскую. Такой осторожный, нежный, словно держит самое хрупкое сокровище в мире. И в этот момент понимаю: он действительно любит ее. Не как идею отцовства, не как способ вернуться в мою жизнь, а просто любит маленького человека, который доверчиво заснул у него на плече.

— Спи, моя хорошая, — слышу я его шепот из детской. — Папа никуда не денется. Папа будет рядом всегда.

Папа. Он назвал себя папой.

Сердце сжимается от боли и одновременно от надежды. Пять лет я мечтала услышать эти слова. Пять лет представляла, как он склоняется над кроваткой нашей дочери и говорит ей «спокойной ночи».

— Ты сказал «папа», — шепчу, когда он выходит из детской.

— Я и есть ее папа. Хочу им быть. Официально.

Официально. Это значит многое. Это значит признание отцовства, права и обязанности, невозможность просто исчезнуть, когда надоест играть в семью.

— Это нужно заслужить.

— Буду заслуживать каждый день. Всю оставшуюся жизнь.

— Герман, — говорю наконец, — я не готова сразу к большим переменам, я уже говорила. Но… можем попробовать. Медленно.

— Как медленно?

— Не знаю, не могу сказать точно.

— А мы?

— А «мы»… тоже видно будет.

— Спасибо. За сегодня. За шанс. За то, что позволила мне быть папой хотя бы на одну ночь.

— Эта ночь еще не кончилась, — отвечаю тихо.

Мы возвращаемся в комнату. Телевизор тихо бормочет новогоднюю программу, на столе остались недопитые бокалы шампанского, повсюду детские игрушки. Обычный беспорядок после праздника, но почему-то сейчас все это кажется особенно уютным.

— Хочешь чаю? — спрашиваю, не зная, с чего начать серьезный разговор.

— Лиза, — Герман садится на диван, похлопывает рядом с собой, — давай просто поговорим. Честно.

Сажусь рядом, но не слишком близко. Все-таки между нами пять лет боли и недоверия.

— О чем? — спрашиваю, хотя знаю ответ.

— Обо всем. О том, что было. О том, что есть. О том, что могло бы быть.

Молчу, собираясь с мыслями. Столько хотелось ему сказать все эти годы. Столько боли накопилось, что не знаю, с чего начать.

— Ты хочешь знать, как я жила эти пять лет? — спрашиваю наконец.

— Если ты готова рассказать.

— Готова. Потому что ты должен понимать цену своего выбора.

Встаю, подхожу к окну. За стеклом кружится снег, почти такой же, как в тот вечер пять лет назад, когда я узнала о твоем предательстве.

— Первые месяцы были адом, — начинаю. — Беременность, токсикоз, мама уговаривает на аборт. Я работаю по ночам, печатаю тексты, брала переводы, чтобы накопить на роды. Засыпаю за компьютером и просыпаюсь с болью в спине.

Герман молчит, но я чувствую его напряжение.

— Рожала одна. В палате лежали женщины, к которым приходили мужья с цветами и подарками. А ко мне никто не пришел. Акушерка спросила: «А где отец?». Я соврала, что он в командировке.

— Лиза…

— Не перебивай. Ты хотел честности — получай. Поворачиваюсь к нему. — Знаешь, что самое страшное? Я ждала тебя. Даже после того, что видела в ресторане. Ждала, что ты объявишься, скажешь, что все это ошибка. Когда начались схватки, думала: «Сейчас он ворвется и будет держать меня за руку»

Герман закрывает глаза, сжимает кулаки.

— Первый год был кошмаром. Алиса плохо спала, я не высыпалась. Мама помогала, но и ей было тяжело.

— Почему не обратилась ко мне? — тихо спрашивает он. — Я бы помог.

— Чем? Деньгами? — горько смеюсь. — Думаешь, достаточно было купить нашу совесть, и ты мог бы спокойно жить с женой?

— Я не так думал…

— Ты вообще не думал! Ты выбрал карьеру и удобство, а последствия должна была разгребать я.

Сажусь обратно на диван, чувствуя, как поднимается старая злость.

— Знаешь, что Алиса спрашивала в три года? «Мама, а почему мой папа меня не любит?» Знаешь, что я отвечала? «Он не знает, какая ты замечательная». Врала собственному ребенку, чтобы защитить ее от правды о том, что ее отец — трус и подонок.

— Я был трусом, — соглашается Герман. — И подонком. И я это понимаю.

— Понимаешь сейчас. А тогда?

— Тогда я думал, что поступаю правильно. Что строю будущее, карьеру, стабильность. Думал, что любовь — это роскошь, которую не могу себе позволить.

— А что изменилось?

Герман встает, проходит по комнате.

— Жизнь с Кариной показала мне, что такое настоящий ад. Знаешь, как это — жить с человеком, которого не любишь? Который не любит тебя? Просыпаться каждое утро и понимать, что день будет пустым?

— Расскажи.

— Мы жили как соседи по коммуналке. У каждого своя комната, свои дела, свои любовники. Карина изменяла мне открыто, а я… я закрывался в работе и думал о тебе.

Слушаю его исповедь и чувствую странное удовлетворение. Значит, он не был счастлив. Значит, заплатил за свой выбор.

— Каждый день, — продолжает он, — я думал о том, какой была бы наша жизнь. Представлял, как мы просыпаемся вместе, завтракаем, планируем выходные. Как у нас рождается ребенок, как мы его растим…

— Но этого не было.

— Не было. Потому что я был дураком, который поверил, что деньги важнее любви. Что статус важнее счастья, — Герман останавливается рядом со мной. — Лиза, я не прошу прощения. Потому что знаю — то, что я сделал, непростительно. Но прошу шанса. Шанса исправить хотя бы то, что еще можно исправить.

— А если я не смогу простить? Если боль слишком глубока?

— Тогда буду просто отцом Алисы. Без тебя. Но буду.

Смотрю на него и вижу не того самоуверенного бизнесмена, которого знала пять лет назад. Вижу уставшего мужчину, который понял цену своих ошибок.

— Знаешь, что меня больше всего ранило? Не то, что ты выбрал ее. А то, что я не стоила честности. Ты мог сказать мне правду: «Лиза, я встречаюсь с другой, мы расстаемся». Больно, но честно. А ты лгал до последнего.

— Я боялся причинить тебе боль.

— И причинил ее в десятки раз больше.

— Знаю. И буду жить с этим всю жизнь.

Мы стоим в тишине. Телевизор показывает веселые клипы, за окном падает снег, а между нами пять лет боли, которые медленно превращаются в понимание.

— А ты знаешь, что меня удивило сегодня?.

— Что?

— Ты не пытался купить любовь Алисы дорогими подарками. Принес простые вещи, но играл с ней, слушал ее, был рядом.

— Потому что понял: любовь нельзя купить. Ее можно только заслужить.

— Урок дорого стоил.

— Самый дорогой урок в жизни. Но если благодаря ему я смогу вернуть вас… оно того стоило.

— Герман, я изменилась, — смотрю ему в глаза, мы так близко друг от друга. — Я больше не та наивная двадцатилетняя девочка, которая верила в сказки.

— Я знаю. И я изменился. Стал понимать, что важно в жизни.

— А что важно?

— Вы. Ты и Алиса. Возможность быть нужным, любимым. Возможность заботиться о тех, кто дороже жизни.

Слова звучат правильно, но…

— Как мне поверить, что ты не исчезнешь снова? Что не испугаешься родительских обязанностей, детских болезней, трудностей переходного возраста?

— Потому что за эти пять лет я понял: жизнь без вас, это не жизнь. Это существование. А я хочу жить.

Смотрю в его глаза и вижу правду. Боль, раскаяние, надежду. Но главное — любовь. Ту самую любовь, которая была между нами пять лет назад и которая, оказывается, никуда не делась.

— Лиза, — тихо говорит, — ты знаешь, что самое удивительное в нашей встрече?

— Что?

— То, что она произошла именно перед Новым годом. В детском магазине, где Алиса выбирала игрушки. Если бы ты пошла в другой магазин, если бы мы пришли в разное время… Мы бы так и не встретились.

Да, это действительно удивительно. Случайность? Или судьба?

— Может быть, — продолжает Герман, — кто-то наверху решил дать нам второй шанс. Под Новый год случаются чудеса, правда?

Чудеса. Да, сегодня я в это поверила. Поверила, глядя на счастливую дочь, которая весь вечер играла с папой. Поверила, когда он нес ее спать и шептал слова любви.

— Герман…

— Да?

— Мне нужно время. Чтобы привыкнуть к мысли, что ты снова в нашей жизни. Чтобы понять, готова ли я дать нам еще один шанс.

— Я понимаю.

— Не знаю, сколько времени потребуется. Может быть, месяц. Может быть, год.

— Я буду ждать.

— А если я так и не смогу простить?

— Тогда буду рядом как отец Алисы. Но надеяться не перестану,–Герман медленно поднимает руку, нерешительно касается моей щеки. — Можно?

Я знаю, о чем он просит. И не отстраняюсь.

Он наклоняется ко мне, очень медленно, давая возможность остановить его. Но я не останавливаю. Потому что хочу этого. Потому что скучала по его прикосновениям больше, чем готова признать.

Его губы касаются моих. Робко, нежно, как в первый раз пять лет назад. Никакой страсти, никакого напора. Просто мольба о прощении, выраженная без слов. Я не отвечаю на поцелуй, но и не отстраняюсь. Позволяю ему целовать меня и чувствую, как внутри что-то оттаивает.

— Лиза, — шепчет, отрываясь от моих губ, — дай нам шанс. Пожалуйста. Дай мне доказать, что я изменился. Что могу сделать вас счастливыми.

Смотрю в его глаза и вижу надежду и любовь. И понимаю: мое сердце уже решило. Вопреки разуму, вопреки боли прошлого.

— Один шанс, — шепчу. — Последний.

— Спасибо. Не подведу.

За окном кружится снег, и я думаю: возможно, чудеса действительно случаются под Новый год. Возможно, любовь сильнее боли. Возможно, у нас действительно есть будущее.

Время покажет.

А пока я позволяю себе поверить в сказку. Ведь в нее так иногда хочется верить.