Пышка. Похищенная для кавказца (СИ)

Глава 20

Стеша

Иногда мне казалось, что я умираю, но рядом был тот, кто не позволил мне умереть.

Он позволил глупо шагнуть под ливень, и он же не позволил умереть от лихорадки и яда.

О том, что именно произошло в стенах дома Магомеда, я узнала значительно позднее.

Поначалу была больница, где я пролежала целых три недели.

В палату не пускали никого, кроме Магомеда и врача, которого он выбрал сам.

Дважды я лежала в реанимации, прежде чем пошла на поправку.

Меня выписали.

К тому времени я уже знала от Магомеда о том, что меня пытались убить.

Алия была в сговоре с Салтанат.

Магомед выгнал Алию, разорвал помолвку с Салтанат.

Но это было не всё.

О чём я узнала постфактум — это то, что Магомед переехал.

Он оставил дом, в котором жил много лет.

Выставил вон всех приживалок, которые отравляли стены родного гнезда — его слова, не мои.

Тётушки хотели созвать совет старейшин, чтобы оспорить решение Магомеда, но добились лишь того, что их перестали поддерживать — и больше ничего.

Магомед переехал в другой дом: тот, что всегда ему нравился, был куплен давным-давно, но слишком мал для большой семьи.

Он держал его как домик для отдыха, куда иногда наведывался.

В представлении Магомеда дом из четырёх комнат считался маленьким.

Именно туда мы и отправились жить после выписки из больницы.

Но было непросто…

Прошло два месяца. Два тяжёлых, долгих месяца после того урагана и отравы. Иногда я то горела, то тряслась от слабости, а живот скручивало так, что я не могла встать с постели. Магомед почти не отходил от меня. Когда мне было так плохо, что я даже встать не могла и плакала от бессилия, он носил меня на руках в ванную, заставлял пить горькие отвары.

Ни разу не упрекнул. Просто был рядом — суровый, немногословный, но твёрдый.

Теперь мы живём отдельно.

Мы живём в горах, в живописном месте, гораздо выше по склону, подальше от большого родового гнезда.

Здесь даже воздух — другой — намного более чистый и резкий.

Здесь только мы вдвоём и Барс, который теперь спит у порога, словно личный охранник.

Сегодня я впервые чувствую себя полной сил.

Рука уже восстановилась и почти ничего не напоминает о сложном переломе. Я стою у окна новой кухни и смотрю, как Магомед заканчивает прибивать последние доски на веранде. Его рубашка прилипла к широкой спине от пота.

Он входит в дом, вытирая руки о тряпку. Тёмные глаза сразу находят меня. В них уже нет прежней холодной злости — только тихий, тлеющий жар.

— Ты мыла окна, — говорит он низко, с лёгким акцентом. — Не переусердствуй.

Я улыбаюсь мягко:

— Ой, дорогой, я уже два месяца лежу как принцесса. Хочется хоть что-то сделать самой. Например, вымыть окна и приготовить ужин. Что-нибудь горячее, но при свечах, как думаешь? Или позовёшь в гости друзей или тех родственников, которые хорошо к тебе относятся?

Он подходит ближе. Очень близко. Я чувствую запах его кожи — солнце, дерево и мужчина. Сердце начинает биться быстрее.

— Не сегодня, — говорит он тихо. Его рука осторожно ложится мне на талию. — Сегодня я хочу только тебя.

— Я тоже тебя хочу. И, наверное, не дождусь до ужина.

Я поднимаю на него глаза. Внутри меня всё дрожит — не от страха, а от давно забытого предвкушения. После болезни мы ни разу не были близки. Он ни разу не прикоснулся ко мне так, как раньше. Только заботился. Иногда целовал.

Теперь в его взгляде снова тот голодный волк, но… другой.

Более осторожный. Трепетный.

— Магомед… — шепчу я. — Это будет… первый раз после всего.

Он кивает. Его ладонь медленно скользит вверх по моему боку, под тонкую футболку. Пальцы тёплые, чуть шершавые. Когда он касается моей груди, я вздрагиваю — тело отвыкло, стало чувствительнее.

— Я знаю, — отвечает он низко, почти шёпотом. — Я буду осторожен.

Он целует меня — впервые так нежно. Не жадно, как раньше, а медленно, глубоко, будто пробует на вкус.

Я отвечаю, обнимая его за шею. Его язык касается моего — мягко, но уверенно.

По телу разливается тёплая волна.

Магомед поднимает меня на руки.

— Проклятье, ты сильно похудела после болезни!

— Стала на десять килограмм легче?

— Уверена, что не на двадцать? — ворчит. — Где мои сладкие пышные бёдра, где моя большая и вкусная попа, которуюя я ещё так и не присвоил?!

— Всё при мне.

— Маленькое.

— Не думала, что тебе нравятся пышные девушки.

— Мне нравишься ты! И факт в том, что надо тебя откормить. У тебя будет особая диета: пироги и жареное мясо — каждый день! И много дополнительного белка… — хмыкает.

Он несёт в спальню. Укладывает на новую широкую кровать. Раздевает меня медленно, целуя каждый сантиметр кожи, который открывается: ключицы, ложбинку между грудей, мягкий живот. Теперь он целует его с какой-то странной, почти благоговейной нежностью.

Когда я остаюсь полностью обнажённой, он раздевается сам. Его тело — твёрдое, мускулистое, с загорелой кожей. Член уже тяжело стоит, но он не торопится.

Магомед ложится рядом, прижимается ко мне всем телом. Его рука скользит между моих ног — осторожно, ласково. Пальцы находят меня уже влажной и начинают медленно кружить вокруг чувствительного бугорка. Я выдыхаю дрожаще:

— Ох… медленно… я сейчас очень чувствительная…

— Я знаю, — шепчет он мне в губы. — Я чувствую тебя.

Он входит в меня постепенно — сантиметр за сантиметром. Я выгибаюсь, тихо постанывая. После долгого перерыва ощущение такое острое, почти болезненно-сладкое. Он заполняет меня полностью, глубоко, но двигается очень медленно, давая мне привыкнуть.

— Смотри на меня, — просит он хрипло. — Не закрывай глаза.

Я смотрю. Его тёмные глаза горят. Мы двигаемся вместе — медленно, трепетно, будто заново узнаём друг друга. Каждый толчок вызывает у меня тихие, сладкие стоны. Волна удовольствия нарастает постепенно, но очень сильно.

Когда оргазм накрывает меня, он мягкий, но глубокий — я дрожу всем телом, сжимаясь вокруг него, и шепчу его имя. Магомед следует за мной почти сразу — рычит низко, вжимаясь в меня до конца, и кончает долго, горячо, заполняя меня собой.

Мы лежим, тяжело дыша, сплетённые. Он не отстраняется сразу, а остаётся внутри меня, целуя мою шею, плечо, висок.

— Ты моя, — шепчет он тихо, почти нежно. — Теперь по-настоящему моя.

Я улыбаюсь, проводя пальцами по его волосам.

— Ой, дорогой… если так будет каждый вечер, я, пожалуй, останусь в этих горах навсегда.

Он издаёт короткий, низкий смешок — редкий для него звук — и крепче прижимает меня к себе.

В новом доме тихо и тепло.

Впервые за долгое время мне кажется, что это действительно может стать домом.