Развод в 45. Второй шанс (СИ)

Глава 15

Глава 15

У забора стоит мужчина. Высокий, широкоплечий силуэт вырисовывается в сгущающихся сумерках. Седые волосы, спокойное лицо с глубокими морщинами вокруг серых глаз.

– Добрый вечер, – повторяет он, заметив мое замешательство. – Простите, не хотел напугать. Я Михаил Петрович, ваш сосед. Дом вон тот, через забор.

Указывает рукой влево, где сквозь деревья проглядывает крыша другого дома.

Медленно поднимаюсь со ступенек. Подхожу к забору осторожными шагами. Разглядываю незнакомца внимательнее. Лет пятидесяти пяти. Простая клетчатая рубашка, потертые джинсы. Руки сильные, рабочие. Лицо открытое, доброжелательное.

– Марина, – коротко представляюсь.

– Знаю, – кивает он. – Племянница Евгении Павловны. Она много о вас рассказывала. Ждала, что приедете.

Сердце болезненно сжимается. Ждала. А я приехала только когда умерла. Когда получить наследство можно.

– Я помогал вашей тете последние годы, – продолжает Михаил Петрович. – Дрова колол, забор чинил. В больницу возил несколько раз. Хороший человек была, светлый.

Киваю молча. Ком подступает к горлу.

– Если помощь понадобится, обращайтесь, – говорит сосед просто. – Инструменты есть любые. Руки тоже.

– Спасибо, – выдавливаю. – Но справлюсь сама.

Михаил Петрович внимательно смотрит на меня долгим оценивающим взглядом. Потом медленно кивает.

– Понимаю. Тогда не буду мешать. Доброй ночи.

Разворачивается, уходит неспешной уверенной походкой. Растворяется в сумерках между деревьев.

Стою у забора еще несколько минут. Смотрю в темноту. Странное чувство, будто кто-то протянул руку помощи. А я оттолкнула.

Но так правильно. Мужчинам больше не доверяю. Игорь научил не доверять. Только на себя можно рассчитывать.

Возвращаюсь на крыльцо. Допиваю остывший чай. Захожу в дом. Ложусь спать на жесткой кровати с панцирной сеткой.

Сон не идет. Думаю о тете Евгении. Почему она оставила мне наследство? Мы почти не общались. Я не навещала, не звонила толком. Была занята семьей, мужем, бытом. А тетя помнила. Позаботилась.

Слезы текут по вискам. Горячие, соленые. Жалость к себе? Стыд? Благодарность? Все вместе.

Засыпаю под утро. Снится мама. Молодая, красивая, в светлом платье. Улыбается, протягивает руки. Я тянусь к ней, но она отдаляется, растворяется в тумане.

Просыпаюсь от птичьего гомона. Солнце заливает комнату золотым светом. Встаю, умываюсь холодной водой из крана. Одеваюсь в рабочую одежду.

Выхожу на участок. План на сегодня расчистить дальний угол, где бурьян совсем одичал. Беру тяпку, иду туда решительными шагами.

Работаю два часа без передышки. Пот заливает глаза, спина ноет. Руки покрываются новыми мозолями поверх старых. Но останавливаться нельзя. Работа отвлекает от мыслей.

– Доброе утро! – знакомый голос раздается за спиной.

Резко оборачиваюсь. Михаил Петрович стоит у забора с корзиной в руках.

– Сливы принес, – говорит он, поднимая корзину. – Урожай большой в этом году, одному не съесть. Может, возьмете?

Подхожу к забору, вытирая пот тыльной стороной ладони. Заглядываю в корзину. Крупные красные яблоки лежат горкой, пахнут свежестью.

– Спасибо, – говорю осторожно. – Но не хочу быть обузой.

– Какая обуза? – Михаил Петрович усмехается. – Можем обменяться на яблоки, вон они у вас какие вымахали. А сливы все равно пропадут. Мне столько не съесть. Жена любила варить варенье, компоты. А теперь... один я.

В голосе звучит грусть. Понимаю, вдовец.

Беру корзину через забор. Наши пальцы касаются на мгновение. Его ладонь теплая, сухая.

– Спасибо, – повторяю тише.

– Не за что. Хорошего дня.

Уходит снова, не задерживаясь.

Несу корзину в дом. Ставлю на стол. Достаю сливы. Давно не ела таких вкусных.

Так проходит неделя. Михаил Петрович каждый день появляется у забора с каким-то предлогом. То мед принесет от пасечника, то журнал по садоводству даст, то спросит совета насчет груши (хотя явно разбирается лучше меня).

Я постепенно привыкаю к его присутствию. Мы перебрасываемся фразами через забор. Обсуждаем погоду, урожай, местные новости. Коротко, без глубины.

Но однажды вечером он задерживается дольше обычного.

– Евгения Павловна часто о вас рассказывала, – говорит задумчиво, глядя на закат. – Показывала фотографии. Гордилась вами.

– Чем гордиться? – вырывается у меня горько. – Я даже не навещала ее толком.

– Гордилась вами, – спокойно отвечает Михаил Петрович. – И переживала. Хотела помочь, но боялась быть навязчивой. Поэтому оставила дом. Чтобы у вас было куда прийти в случае чего. Уж не знаю, о чем она думала, но, кажется, что-то её беспокоило. Какое-то нехорошее предчувствие.

Слова падают как камни в воду, расходятся кругами. Тетя знала о том, какой мой муж? Все это время знала и молчала?

– Она хорошим человеком была, – шепчу я, борясь со слезами. – А я...

– Вы здесь, – перебивает Михаил Петрович твердо. – Это главное. Живете, работаете, строите новую жизнь. Это то, чего она хотела.

Молчим долго. Смотрим на закат вместе, каждый со своей стороны забора.

– У вас есть старые фотографии Евгении Павловны? – спрашиваю неожиданно для себя.

– Есть несколько, – кивает он. – Моя жена дружила с вашей тетей. Ездили вместе на море, в огороде помогали друг другу. Принесу завтра, если хотите.

– Хочу.

Михаил Петрович улыбается. Первый раз вижу его настоящую улыбку. Теплую, искреннюю.

– Тогда до завтра, Марина.

– До завтра, Михаил Петрович.

Он уходит. Я остаюсь на крыльце еще час. Думаю о тете, о маме, о прошлом. О том, как много я потеряла, зацикливаясь на Игоре. Как много людей было рядом, а я не замечала.

Но теперь замечаю. Теперь вижу.

Назавтра Михаил Петрович приносит папку с фотографиями. Мы сидим на его веранде, перебираем снимки. Тетя Евгения молодая, красивая, в ярком платье на фоне моря. Рядом женщина примерно ее возраста, жена Михаила Петровича. Обе улыбаются, обнимаются.

– Вера звали, – тихо говорит он, глядя на фотографию. – Пять лет как ушла. Рак.

– Мне очень жаль.

– Жизнь такая. Ничего не вернешь.

Листаем дальше. Евгения в огороде, с лейкой, улыбается в камеру. Евгения на крыльце этого дома, машет рукой. Евгения с букетом астр, довольная.

– Она цветы любила безумно, – говорит Михаил Петрович. – Каждую весну новые сорта сажала. Астры особенно любила.

Вспоминаю семена, которые нашла на кухне. Семена астр в том числе.

– Я посадила семена, которые остались, – делюсь. – Астры, бархатцы, космею.

– Она будет рада, – улыбается он. – Где-то там, наверху.

Мы говорим о прошлом, о людях, которых потеряли. Михаил Петрович рассказывает о жене: как познакомились (в институте, на первом курсе), как жили (счастливо, несмотря на трудности), как она боролась с болезнью (до последнего, не сдавалась).

Я слушаю, молчу в основном. Но постепенно начинаю делиться своим. Осторожно, не вдаваясь в подробности. Просто факты: развод, потеря жилья, переезд сюда.

Михаил Петрович не расспрашивает, не лезет в душу. Просто слушает. Кивает. Понимает.

Когда стемнеет, поднимаюсь.

– Спасибо за фотографии. Можно мне оставить пару?

– Конечно. Выбирайте любые.

Беру две фотографии, где тетя с мамой на море и тетя в огороде с цветами. Прижимаю к груди.

– Спокойной ночи, Михаил Петрович.

– Спокойной ночи. И просто Михаил можно. Без отчества.

Улыбаюсь:

– Тогда просто Марина.

Иду домой через темный участок. Звезды яркие над головой, млечный путь отчетливо виден. В городе такого неба не увидишь.

Дома ставлю фотографии на полку. Долго смотрю на них перед сном. Тетя Евгения улыбается с пожелтевшего снимка. Мама рядом, молодая, счастливая.

– Спасибо, – шепчу в темноту. – За все.

Ложусь спать с легким сердцем. Впервые за долгое время сон приходит быстро, без мучительного ворочания.