Развод в 45. Второй шанс (СИ)

Глава 9

Глава 9

Резко настойчиво стучат в дверь.

Поднимаю голову от подушки. Виски пульсируют тупой болью. Вчера так и не смогла уснуть, встала в три ночи и намывала все, до чего смогла дотянуться. Пол, стены, окна. Руки саднят, кожа на костяшках потрескалась Смотрю на телефон. Десять утра. Спала четыре часа.

Встаю с дивана. Пружины протестующе скрипят, одна всю ночь впивалась в бедро. Иду к двери босиком. Холодный линолеум обжигает ступни, вчера мыла его три раза, пытаясь отмыть въевшуюся грязь. Желтые пятна остались.

Смотрю в глазок. Алина стоит на площадке. Рыжие волосы собраны в небрежный пучок. Лицо встревоженное. Губы поджаты.

Открываю дверь. Подруга резко влетает внутрь. Крепко обнимает меня. Прижимает к себе так сильно, что ребра болезненно сжимаются. Запах её духов кружит голову. Таких я себе никогда не покупала. Даже когда жила с Игорем.

– Почему не отвечала на звонки? – тихо спрашивает подруга, отстраняясь. Внимательно смотрит в глаза. – Я волновалась до дрожи.

– Телефон разрядился, – хрипло отвечаю. Голос садится от бессонной ночи и слез. – Забыла зарядить.

Это правда. Вчера плакала, потом все намывала. Телефон лежал разряженный. Не хотела его включать. Не хотела говорить с Кристиной бодрым голосом. Врать, что все хорошо.

Алина медленно проходит в комнату. Останавливается посреди. Оглядывается вокруг. Лицо каменеет. Смотрит на облезлые стены, которые я вчера пыталась отмыть.

– Господи, Маринка, – шепчет она. – Это же жуть какая-то.

Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. Смотрю на подругу. Она здесь первый раз. Кристина видела. Артем видел. Алина нет. Специально не приглашала. Стыдно.

– Временно, – устало повторяю знакомые слова. Те же, что говорила дочери. – Найду работу, сниму что-то лучше.

Алина качает головой. Подходит к окну. Смотрит во двор. Лицо морщится от отвращения. Один из алкоголиков справляет нужду у мусорного бака. Расстегивает ширинку прямо на виду. Остальные громко хохочут.

– Здесь нельзя жить, – резко разворачивается подруга. – Ты слышишь меня? Нельзя.

Пожимаю плечами. Иду на кухню. Наливаю воду в чайник. Ставлю на плиту. Конфорка загорается неровным синим пламенем. Газ подается с перебоями, хозяйка говорила, что плита старая. Менять не будет.

Алина следует за мной. Останавливается в дверном проеме. Скрещивает руки на груди. Смотрит на меня так, как смотрела еще в школе, когда я отказывалась списывать контрольную.

– У меня есть предложение, – твердо говорит она. – Выслушай до конца.

Достаю две чашки из шкафчика. Ставлю на стол.

– Я дам тебе денег, – продолжает подруга. – Сколько нужно. Снимешь нормальную квартиру. В человеческом районе.

Качаю головой. Чайник закипает. Пронзительно свистит. Выключаю газ. Наливаю кипяток в чашки.

– Нет, – коротко отвечаю. – Не возьму.

– Маринка, не упрямься, – Алина подходит ближе. Запах духов усиливается. – Я не могу смотреть как ты здесь умираешь.

Протягиваю ей чашку. Беру свою. Дую на горячий чай. Обжигаю губы.

– У тебя своя жизнь, – тихо говорю. – Свои расходы. Я не стану обузой.

Двадцать четыре года была обузой для Игоря. Он так сказал в последний разговор.

“Ты была обузой. Тянула меня вниз. Своими разговорами о быте. Своим видом. Своим существованием.”

Не хочу быть обузой для подруги. Для дочери. Ни для кого. Лучше жить здесь. Одной. Свободной. Пусть в нищете, но не зависимой.

Подруга ставит чашку на стол. Не притрагивается. Пристально смотрит на меня.

– Тогда другой вариант, – выдает она. – У меня есть накопительный счет. Процент хороший.

Поднимаю взгляд. Вопросительно смотрю на нее.

– Положи туда свои деньги, – продолжает Алина. – Те, что дал Игорь. Пока будешь искать работу, они будут расти. Через полгода снимешь с процентами. Будет больше чем сейчас.

Сажусь на шаткий стул. Обхватываю чашку обеими руками. Тепло обжигает замерзшие пальцы. В квартире холодно, батареи еле теплые. Отопительный сезон формально начался, но в этом доме трубы старые. Тепла почти нет.

– Не знаю, – неуверенно бормочу. – Это все мои деньги.

Конверт с деньгами на полгода. Алина садится напротив. Наклоняется через стол. Берет мои руки в свои. Теплые мягкие ладони. С маникюром. Кожа нежная, ухоженная.

– Я же не чужая, – мягко говорит она. – Столько лет дружим. Доверяешь мне?

Смотрю в карие глаза подруги. Теплые. Знакомые с детства. Вспоминаю как мы вместе пошли в первый класс. Как я жила у нее неделю, когда мои родители развелись. Как она держала мою руку, когда я рожала Кристину, Игорь тогда уехал в командировку.

– Доверяю, – шепчу я.

– Тогда сделай это, – настаивает Алина. – Через полгода получишь больше. Сможешь снять приличное жилье. Пережить это время.

Молчу. Думаю. Считаю в уме.

– Если откликнутся на вакансии, устроюсь на работу, деньги мне понадобятся раньше, – медленно говорю.

– Снимешь когда нужно, – быстро отвечает подруга. – Счет не срочный. Можно в любой момент закрыть.

Сжимаю её пальцы. Неуверенно киваю.

– Хорошо, – выдыхаю. – Давай попробуем.

Потому что она права. Деньги должны работать. Через полгода будет больше. Я найду работу. Все наладится. А пока проживу на пенсию. Можно. Я умею экономить. Всю жизнь экономила.

Алина облегченно улыбается. Встает. Достает телефон из кармана.

– Поедем прямо сейчас, – решительно говорит она. – Банк работает до шести.

Иду в комнату. Переодеваюсь. Алина ждет у двери. Мы выходим. Спускаемся по лестнице. Резко воняет мочой. На стенах свежие непристойные надписи маркером. Вчера их не было. Рисуют по ночам.

Садимся в машину подруги. Новую иномарку. Салон пахнет кожей и освежителем воздуха. Сиденье мягкое, с подогревом. Едем молча. Я смотрю в окно. Постепенно появляются кафе, бутики. Центр города. Где я раньше жила. Где гуляла с Кристиной. Где ходила за продуктами в дорогой супермаркет.

В банке кладем все. Полностью. Потому что каждая тысяча должна работать. Приносить проценты. Через полгода будет больше. Накоплю еще. Съеду из этой дыры. Встану на ноги. Я смогу. Не первый раз сталкиваюсь с трудностями. Рядом со мной подруга, дочь. А больше никто и не нужен.

Телефон резко звонит на третий день после банка.

Вздрагиваю от неожиданности. Поднимаю взгляд от потрескавшихся ладоней, которые все еще саднят после вчерашней уборки. Тянусь к телефону дрожащей рукой. Незнакомый номер высвечивается на треснутом экране.

Нет, знакомый. Игорь.

Холод разливается по телу волной, начиная от затылка. Пальцы автоматически сжимаются на телефоне. Беру трубку, прижимаю к уху.

– Да? – хрипло выдавливаю.

– Слушай внимательно, – ледяной голос бьет по ушам острыми иглами. – Нашел в кладовке твои коробки. Хлам какой-то. Старые фотоальбомы. Облезлую шкатулку.

Сердце болезненно сжимается, пропускает удар. Фотоальбомы. Там все фотографии Кристины с самого рождения. Каждый важный момент жизни дочери, который я так тщательно фиксировала. Первая улыбка. Первый зуб. Первый неуверенный шаг. Выпускной бал в белом платье.

Шкатулка матери. Деревянная резная, которую она бережно передала мне перед смертью дрожащими руками. Единственное материальное напоминание о ней. Там золотые серьги с маленькими жемчужинами. Тонкая цепочка, которую мать носила сорок лет не снимая. Кольцо с синим камнем, подарок её матери. Как я могла их забыть?

– Игорь, подожди, – отчаянно выдыхаю, сжимая телефон до боли. – Это очень важные вещи. Я сейчас приеду. Сегодня же заберу. Дай только час.

– Поздно, – равнодушно обрывает, голос звучит скучающе. – Уже выбросил все на помойку. Час назад. Захламлять квартиру этим барахлом не намерен.

Мир резко качается, стены наклоняются под невозможным углом. Отчаянно хватаюсь за край стола свободной рукой. Ногти болезненно скребут по дешевому пластику, оставляя белые полосы.

– Ты что наделал? – шепот срывается с пересохших губ. – Там фотографии нашей дочери. Все детские фотографии Кристины. Украшения моей умершей матери. Мои дипломы, грамоты с работы.

– Мне абсолютно плевать на твой хлам, – холодно бросает Игорь, и я слышу как он зевает. – Нужно было своевременно забирать когда съезжала. Я четко предупреждал об освобождении жилплощади.

– Ты не говорил про кладовку! – истерично кричу в трубку, голос срывается на визг. – Ты сказал только про квартиру!

– Кладовка юридически является неотъемлемой частью квартиры, – ледяным тоном отчеканивает он. – Учи матчасть, безграмотная ты.

Резко сбрасывает.

Стою посреди убогой комнаты с мертвым телефоном в трясущейся руке. Смотрю на черный экран невидящим взглядом. Дыхание рваное, прерывистое, воздух застревает где-то в горле. Сердце бешено колотится, отдается в висках пульсирующей болью.

Фотографии. Все бесценные детские фотографии единственной дочери. Я так невероятно тщательно собирала их двадцать три года. Подписывала каждую дрожащей рукой. Вклеивала в красивые альбомы с золотым тиснением. Записывала даты, события, первые слова.

Шкатулка любимой матери. Она торжественно передала мне перед самой смертью, сжала мои пальцы костлявой холодной рукой. Прошептала слабым голосом: “Береги, доченька. Это все самое ценное, что у меня есть в жизни.”