Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 1 (СИ)

Глава четвертая: 1047 год. (За два года до того, как душа Ирины перенеслась в тело Эвелин.)

1047. Йенн.

Я не должен был становиться главой клана.

Я был воином, которому достаточно знать, где враг и за кого поднимать меч. Я родился вторым сыном и никогда не тянулся к власти. Старший брат, Эд, был создан для неё: рассудительный, твёрдый, уважаемый. Он умел говорить с людьми и держать слово. Я же умел держать удар и идти вперёд.

Всё изменилось в тот год, когда граница снова вспыхнула.

Беспорядки, вылазки, кровь. Эд поехал улаживать дело сам — вместе с Лиди, своей женой. Она была беременна, но упряма и не желала оставаться в стороне. Они не вернулись.

Так я стал тем, кем быть не хотел.

Клан принял меня — потому что другого выбора не было. Король утвердил — потому что порядок на границе требовал жёсткой руки. А потом пришёл приказ, от которого не отказываются.

Брак.

Мне было двадцать шесть, когда королевская печать легла на пергамент. Брак был заключён по высочайшему повелению — ради утверждения королевского порядка и усмирения неспокойной границы между Альбой и Англией. Дочь английского лорда, богатое приданое, союз, который должен был связать земли крепче, чем любые клятвы.

Я подчинился.

Но до того вечера, когда всё стало окончательно необратимым, я поехал к Айрен.

Дом Айрен стоял в стороне от замковых стен — небольшой, ухоженный, всегда тёплый. Там пахло чистотой, свежим хлебом и чем-то ещё… спокойствием. Айрен умела быть хозяйкой. Вдовой она стала рано — её первый муж был стар, жаден и жесток. Она пережила его и выжила. И сделала выводы.

Она была моложе меня — двадцати пяти лет, светловолосая, с пышными формами и вздёрнутым носиком. Родинка над верхней губой придавала лицу что-то насмешливое. Губы, пожалуй, были тонковаты, но это не портило её — Айрен брала не нежностью, а уверенностью.

Она открыла дверь, едва я постучал.

— Ты пришёл, — сказала она, будто знала заранее.

Я не стал объяснять. Она и так всё чувствовала.

Айрен закрыла за мной дверь и задвинула засов. Звук был слишком громким в тишине дома. Она сняла с меня плащ, не спеша, словно это был не жест заботы, а право.

— Ты устал, — произнесла она тихо.

Её пальцы скользнули по плечам, по груди — проверяюще, уверенно. Она прижалась ближе, и я почувствовал тепло её тела, её дыхание у шеи.

— Айрен… — начал я.

— Потом, — перебила она и поцеловала.

Её поцелуи не спрашивали. Они брали. Она отступала шаг за шагом, ведя меня за собой, пока край постели не упёрся в ноги. Огонь в очаге освещал её лицо мягко, подчёркивая светлые волосы, округлые плечи, тень между грудей под тонкой тканью.

Она сняла с меня рубаху сама. Медленно. Ладони скользили по коже так, словно она запоминала меня — или убеждалась, что я всё ещё её.

— Ты всегда возвращаешься, — сказала она негромко.

Я промолчал. Она потянула меня на постель. Моя ладонь оглаживает ее грудь, а в ее поясницу упирается очень даже возбуждённый член. Она замерла на время. Я не теряю даром времени: спускаю ладонь ниже, потом ещё и начинаю неторопливо ласкать Айрис внизу живота.

Она охает от вспышки наслаждения и пошире раздвигает ноги, чтобы мне было удобнее. Мой язык проходится по изгибу ее шеи, поднимается к ушку… Айрис подставляется под ласку. Я приподнимаю ее бедро и вхожу одним резким толчком, заполняя до упора, она всхлипывает от удовольствия…

Двигаюсь размеренно, погружаясь в нее раз за разом. Она комкает пальцами простыни и постанывает от каждого толчка… Наслаждение нарастает, ускоряю темп, взрываюсь внутри острой вспышкой… начинаю вбиваться яростнее, а потом кончаю. Из груди вырывается: – Ты такая сладкая.

Она прижимается ко мне. Айрен всегда была тёплой, требовательной, живой. В этом она не играла. В её движениях чувствовалось желание не просто взять, а удержать.

Я позволял. Потому что хотел. Потому что здесь не нужно было думать о короле, клане, долге и браке, которого я не выбирал.

Когда всё стихло, Айрен не отстранилась. Она лежала, положив голову мне на грудь, и водила пальцами по коже — медленно, привычно, как хозяйка, проверяющая своё.

— Ты ведь не оставишь меня, — сказала она тихо, будто между прочим.

Я смотрел в потолок, где тени от огня переплетались, словно узлы. В груди было тяжело. Я знал: приказ короля не отменить. Знал, что брак уже решён. Понимал что Айрен надо отпустить.

Я не ответил.

Она улыбнулась — спокойно, уверенно. Как женщина, которая решила, что время работает на неё.

И засыпая рядом со мной, Айрен уже строила планы.

А я всё ещё делал вид, что все так и останется.

1047 год

Замок лорда Корвида

В малой зале было прохладно, несмотря на огонь, горевший в камине. Пламя ложилось ровно, без всполохов, будто и оно подчинялось строгому укладу старого дома. Сквозь узкое окно тянуло мартовским ветром, и серое небо низко нависало над башнями замка, словно напоминая о близости границы и о том беспокойстве, которое никогда не покидало эти земли.

Эвелин стояла у длинного дубового стола, сложив руки. Она умела держаться тихо — так, как учат девочек, предназначенных для больших домов и ещё больших обязательств. Но сейчас пальцы её были холодны, а сердце билось быстрее обычного.

Лорд Джеймс Корвид долго молчал. Он стоял у камина, опираясь рукой о каменную полку, и смотрел в огонь так, будто искал в нём ответ, который давно уже знал.

— Сядь, дочь, — наконец сказал он.

Она повиновалась без слова.

— Сегодня утром прибыл королевский гонец, — начал он, не глядя на неё. — С печатью и приказом. Таким, какие не обсуждают.

Эвелин подняла глаза.

— О чём он, отец?

Джеймс повернулся. В его лице не было ни суровости, ни гнева — лишь усталость человека, который слишком часто брал на себя тяжесть чужих судеб.

— Ты выходишь замуж, — сказал он. — За лорда Маккена из Альбы.

Слова легли тяжело, как камень. Эвелин не вскрикнула, не побледнела — она просто замерла, словно услышала не своё имя.

— Альба… — прошептала она. — Так далеко.

— Достаточно далеко, — ответил отец, — чтобы король был уверен в прочности союза. И достаточно близко к границе, чтобы этот брак имел вес.

Она опустила взгляд.

— Это… политический союз?

— Да. Брак заключен по высочайшему повелению — ради утверждения королевского порядка и усмирения неспокойной границы между Альбой и Англией.

Молчание затянулось. Огонь потрескивал, ветер за окном усилился.

— Я боюсь, отец, — наконец сказала Эвелин.

Джеймс подошёл ближе и положил ладонь ей на плечо. Жест был сдержанным, почти неловким — он не часто позволял себе подобную близость.

— Страх — не слабость, — сказал он. — Ты покидаешь дом, едешь в чужие земли. Это естественно. Но ты должна знать: ты не так уж чужда Альбе, как думаешь.

Она подняла на него удивлённый взгляд.

— Твоя мать, — продолжил он, — моя жена, Линда Корвид, урождённая Дункан. Она родилась в Альбе, в древнем клане. Но, когда отказалась подчиниться воле старейшин и выйти за сговорённого ей мужа, её заставили отречься от рода. Имя её было вычеркнуто, дороги назад не осталось.

Он говорил ровно, но за спокойствием слышалась старая боль.

— Она ушла со мной, — добавил он. — По любви. И заплатила за это изгнанием. Но корни не исчезают, даже если их стараются забыть.

Эвелин слушала, затаив дыхание.

— Твоя мать умерла, когда тебе было три года, — сказал Джеймс тише. — После её смерти мой отец, Ричард Корвид, забрал тебя к себе.

Он не отдал тебя нянькам и не доверил чужим рукам — растил сам, в своём доме. Он очень любил тебя, Эвелин. Ты жила у него до десяти лет, до самой его смерти. Всё это время ты была под его защитой.

— Дедушка, — тихо сказала она.

— Ричард Корвид, — кивнул Джеймс. — Он говорил, что ты — вылитая его жена.

— Бабушка Ирина, — прошептала Эвелин.

— Ирина, — произнёс Джеймс с особым почтением. — В девичестве — боярышня Волкова из далёких северных земель русичей. Дочь названого брата моего отца — боярина Степана Волкова.

Он позволил себе лёгкую, почти печальную улыбку.

— Она была бурей. Смелой, упрямой, не знавшей страха. Ты же выросла тихой и ласковой. Внешне вы похожи, но характер — иной.

Эвелин опустила глаза.

— Значит, во мне нет её силы?

Джеймс внимательно посмотрел на дочь.

— Пока нет, — сказал он прямо. — Родовая сила не всегда даётся сразу. Иногда она спит. И просыпается лишь тогда, когда без неё уже нельзя.

— А если она не проснётся? — спросила Эвелин.

— Тогда ты придется выстоять без неё, — ответил он. Но если придёт её время — ты узнаешь это сразу. Сомнений не будет.

Он выпрямился.

— В Альбе ты будешь леди. Брак навязан, да. Но это не значит, что твоя жизнь окончена. Иногда путь, которого мы боимся, оказывается тем самым, для которого мы были рождены.

Эвелин глубоко вдохнула.

— Я постараюсь справиться, отец.

Джеймс кивнул и на мгновение коснулся её волос.

— Я знаю. И верю, что всё будет так, как должно.

За окнами выл ветер, но в старой зале было тепло. И, глядя в огонь, Эвелин впервые подумала, что Альба — это часть её собственной судьбы.

1047 год

Замок Маккена

Мартовская погода стояла переменчивая и злая: порывистый ветер с холмов гнал по двору клочья сырого тумана, то приносил редкое солнце, то снова осыпал камни колким, холодным дождём. Небо было низким, тяжёлым — таким, какое бывает лишь ранней весной, когда зима ещё не отпустила землю, а весна уже требует своего.

Леди Фиона Маккена сидела у высокого узкого окна в солнечной палате, но свет не делал её лицо мягче. Ей было около сорока пяти, и все эти годы она прожила не в праздности. Плечистая, полноватая, с тяжёлым подбородком и прямой, почти воинственной осанкой, она походила скорее на командира гарнизона, чем на вдовствующую леди. Тёмные волосы, собранные в строгую косу, были уже тронуты сединой — не густо, но заметно, и эта седина не старила её, а лишь подчёркивала жёсткость характера. В резких складках у рта и в тяжёлом, прямом взгляде было слишком много пережитого, чтобы кто-то осмелился назвать её мягкой.

Фиона была хозяйкой замка. Как по титулу, так и по праву силы.

Вся её любовь, вся нежность, на какую она вообще была способна, принадлежала Эду.

Старшему сыну. Наследнику. Будущему главе клана.

Он родился таким, каким, по её убеждению, и должен был быть Маккен: высокий, светловолосый, с глазами цвета холодного моря. В нём повторился её покойный муж — золотые волосы, синие глаза, спокойная уверенность в движениях. Эд был её гордостью, её продолжением, её надеждой.

Она ждала его детей. С нетерпением. С жадностью.

Но не дождалась.

Граница отняла у неё всё сразу: и сына, и невестку, и нерождённых внуков. Беременная жена Эда погибла вместе с ним во время беспорядков — и мир Фионы треснул, словно камень под ударом молота.

С тех пор солнце в этих стенах светило иначе.

Йенн…

Она скривила губы, произнося имя среднего сына мысленно.

Йенн Маккена. Воин. Сильный, выносливый, надёжный — но не тот. Никогда не тот. Тёмные, почти чёрные волосы — её собственные. Синие глаза Маккенов — да, но взгляд иной. Слишком свободный. Слишком живой. Он не должен был стать главой. Не для этого его растили. Его судьбой были меч и дорога, битвы и товарищи, а не управление кланом.

Но судьба, как всегда, не спросила.

И вот он — глава. Потому что больше некому.

А Роберт… Роб.

Младший. Тихий, задумчивый, всегда чуть в стороне. Его с детства готовили к служению Богу. Молитвы, книги, монастырская тишина. Так было решено. Так было правильно.

Было.

Теперь всё откладывается. Всё.

Йенну нужен наследник. Клану нужен наследник. А значит — жена.

Фиона сжала пальцы на подлокотнике кресла.

Приказ короля лежал на столе, словно обвинение. Печать была цела. Слова — беспощадны.

Брак.

Невеста — Эвелин Корвид. Дочь английского лорда.

Чужеземка.

— Англичанка, — процедила Фиона вслух.

— Не совсем, миледи, — осторожно откликнулась женщина, стоявшая у стены.

Агнес. Её верная услужливая. Серая, незаметная, всегда рядом, всегда вовремя. Та, что умела слушать и не задавать лишних вопросов.

— Она всё равно дочь английского лорда, — отрезала Фиона. — И этого довольно.

Агнес склонила голову.

— Говорят, приданое большое.

— Пусть хоть золотом засыплют весь двор, — жёстко сказала Фиона. — Я не за сундуки замок держу.

Она поднялась и прошлась по комнате. Каменные плиты глухо отзывались на её шаги, а из приоткрытого окна тянуло мартовской сыростью и холодом.

— Король думает, что женитьбой можно усмирить границу, — продолжила она. — Что кровь, пролитая годами, забудется от одной свадьбы.

— Приказ есть приказ, миледи, — тихо напомнила Агнес.

Фиона резко обернулась.

— Я не сказала, что ослушаюсь, — холодно бросила она. — Йенн женится. Да.

Но не думай, что я позволю этой девчонке хозяйничать здесь, словно она рождена Маккен.

Агнес помедлила, потом осторожно спросила:

— Вы не желаете, чтобы леди Эвелин…

— Нет, — отрезала Фиона. — Не дам ей быть хозяйкой.

Слова прозвучали твёрдо, как клятва.

— Этот замок — мой, — продолжила она. — Я поднимала его, когда мужчины были на войне. Я держала людей, когда голод подбирался к стенам. Я хоронила сына.

И какая-то тихая девчонка с английской кровью не станет здесь главной только потому, что на ней имя Маккена.

Агнес опустила глаза.

— Как прикажете поступить, миледи?

Фиона посмотрела в окно. Там, за серыми холмами, под мартовским небом, лежала граница — вечная рана Альбы.

— Пусть живёт, — сказала она наконец. — Пусть рожает.

Но пусть помнит своё место.

Она повернулась к Агнес, и в её глазах не было ни сомнения, ни жалости.

— Замок Маккена не склоняется перед чужаками. Даже если они носят нашу фамилию.

Агнес тихо кивнула.

В камине треснуло полено.

А где-то далеко, ещё не зная об этом, Эвелин Корвид уже шла навстречу дому, где её не ждали.