Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 1 (СИ)

Глава пятая: 1049 Замок Маккена (пока я еще Ирина, но стану Эвелин)

Я шла медленно, словно боялась спугнуть то хрупкое равновесие, которое только-только начала выстраивать внутри себя. Замок принимал меня — неохотно, настороженно, но уже без прежнего отторжения. Люди расходились, выполняя приказы, кто с недоверием, кто с тайной надеждой. Я ловила себя на одном желании: успеть вспомнить.

Не придумать. Не догадаться.

А именно — вспомнить.

Память Эвелин лежала в теле, как старая ткань, истончившаяся от времени: потянешь резко — порвётся, прикоснёшься осторожно — откликнется теплом, запахом, болью.

Я задавала вопросы — как будто между делом.

— Сколько дворов в клане?

— Кто отвечает за сбор зерна?

— Сколько рыбы дают прибрежные деревни весной?

Слуги отвечали неохотно, но отвечали. Сара — чаще и охотнее других. Я слушала, складывала, сопоставляла. Замок был лишь вершиной, а под ним — люди, поля, скот, лодки, дороги. Клан жил, дышал, болел — и если она хотела выстоять, нужно было понять его целиком.

Но чем больше узнавала, тем отчётливее чувствовала: что-то ускользает. Воспоминания Эвелин не складывались в линию. Они вспыхивали — и гасли, оставляя после себя тень.

Я вернулась в опочивальню ближе к вечеру. Там всё ещё пахло горячкой и травами. Закрыла дверь и впервые за день позволила себе остаться одна.

Теперь — моё.

Я подошла к сундуку у стены. Дерево потемнело от времени, замок скрипнул, словно не желал открываться. Внутри оказалось… мало.

Слишком мало для леди.

Платья — скромные, поношенные. Некоторые — уже коротки в рукавах, словно тело росло, а обновок не было. Ткани простые, цвета неброские. Ни украшений, ни ярких лент.

Я нахмурилась.

— Значит, вот как…

Я перебирала вещи медленно, почти с отчуждённым вниманием аудитора, пока пальцы не наткнулись на ткань иную. Тяжелее. Мягче.

Жёлтое платье.

Вышивка — тонкая, нежная, словно делалась не ради богатства, а ради надежды. Оно лежало аккуратно сложенное, отдельно, будто его берегли… или боялись трогать.

Я замерла.

Память ударила не сразу. Сначала — запах свечей. Потом — гул голосов. Тяжесть венца. Чужие взгляды. Шёпот: чужачка… слишком юная…

Сердце стукнуло резко. И в голова взорвалась от образов. Все пронеслось как - будто я посмотрела фильм о событиях прошедших двух лет.

1047- 1049 годы (мазки сложились в общую картину)

Замок Маккена, Альба

Весна в тот год была ранней лишь по счёту календаря. Мартовский ветер шёл с гор холодный, сырой, нёс запах талого снега и моря. Над замком Маккена низко висели тучи, и серый камень стен казался ещё суровее, чем обычно.

К полудню ворота распахнулись.

Невеста прибыла.

Эвелин Корвид въехала во двор замка в сопровождении небольшой свиты, без пышности, но с достоинством. На ней было желтое платье, простое по крою, но добротное; плащ подбит мехом, волосы — густые, каштановые, волнистые — убраны под вуаль. Она держалась прямо, хотя каждый шаг давался ей с усилием. Эта земля была для неё чужой, и она чувствовала это кожей — как чувствуют холод ещё до того, как он коснётся.

У стен собрались люди. Они смотрели молча. Кто-то — с любопытством, кто-то — с неприязнью.

— Англичанка…

— Чужая…

— По приказу короля…

Шёпот скользил, как ветер по камню.

Леди Фиона Маккена стояла на ступенях донжона, закутанная в тёплый плащ. Волосы её, некогда тёмные, были тронуты сединой, лицо — суровое, тяжёлое. Она не сделала ни шага навстречу.

— Вот она, — сухо сказала Фиона своей верной Агнес. — Та, что должна звать меня матерью.

— Тихая на вид, миледи, — осторожно ответила Агнес.

— Слишком, — холодно бросила Фиона. — И слишком английская.

Церковь была холодной. Камень тянул сырость, свечи горели неровно. Наблюдатель от короля стоял у алтаря, прямой и неподвижный, словно напоминание о том, что этот союз — не выбор, а приказ.

Йенн Маккена ждал.

Высокий, широкоплечий, с тёмными, почти чёрными волосами и синими глазами Маккенов, он выглядел спокойным — но это было спокойствие воина перед боем, а не жениха перед браком.

Когда Эвелин подвели к нему, он впервые посмотрел на неё внимательно.

И внутри что-то неприятно кольнуло.

Это… не женщина , — подумал он мрачно.

Это девчонка.

Она была худой, слишком стройной, с узкими плечами и тонкой шеей. Лицо — бледное, серьёзное, почти детское. Ни намёка на ту плотскую уверенность, которую он привык видеть у женщин.

Йенн машинально сравнил.

Айрен никогда так не стояла.

Айрен умела смотреть прямо. Умела улыбаться так, что кровь начинала бежать быстрее. У неё были округлые бёдра, тёплая кожа, живость и знание собственной власти над мужчиной.

И о чём только думал король… — раздражённо мелькнуло у него в голове. — Подсовывая мне такую жалкую невесту.

Он скользнул взглядом к королевскому наблюдателю — и тут же отвернулся. Король думал о границе. О порядке. О мире между Альбой и Англией.

Не о том, что теперь Йенну придётся делить ложе с той, кто, кажется, боится даже собственного дыхания.

Что с ней делать? — мысль была грубой, честной. — Как к ней прикоснуться?

Он никогда не знал девственниц. Ему нравились женщины опытные, смелые, «посочнее», как он сам про себя выражался. Молодые вдовы. Те, кто не замирал от страха.

Как Айрен.

Имя всплыло само, сладко и болезненно. Светлые волосы, маленькая родинка над верхней губой, мягкий смех, уверенные руки хозяйки, знающей себе цену.

Вот женщина , — с горечью подумал он. — А это — обязанность.

Священник говорил. Слова текли привычно, как вода по камню. Эвелин отвечала тихо, но чётко. Йенн — коротко, резко.

— Объявляю вас мужем и женой…

Музыка на пиру была громкой, еда — обильной, кубки наполнялись вновь и вновь. Люди смеялись, пили за союз, за короля, за мир.

Эвелин сидела рядом с мужем — прямо, сдержанно, почти неподвижно. Лишь изредка поднимала взгляд, и тогда в её глазах мелькало что-то тревожное, глубинное.

Йенн заметил это — и отвернулся первым.

Брак надо исполнить , — напомнил он себе жёстко. — Таков закон. Таков приказ.

Но впервые за много лет он не чувствовал ни желания, ни азарта.

Только тяжесть — словно на плечи ему положили каменную плиту.

Пир продолжался.

А между мужем и женой уже пролегла невидимая трещина — холодная, как мартовский ветер над стенами замка Маккена.

Пир клонился к ночи, но веселье не редело. Йенн пил больше, чем собирался. Вино было крепким, горьким, как сама эта свадьба.

— Полегче, — наклонился к нему Грейм, его давний соратник. — Завтра голова треснет.

— Завтра меня здесь не будет, — бросил Йенн и опрокинул кубок.

Грейм помолчал, потом сказал тише:

— Йенн… она ведь совсем девчонка.

Йенн усмехнулся криво.

— Ты о чём?

— Я о том, что она девственница. Это видно даже слепому.

Йенн резко поставил кубок.

— И что с того?

— То, что ты не в борделе и не у вдовы, — жёстко ответил Грейм. — Она не знает, чего ждать. И ты… — он запнулся, подбирая слова, — ты не из тех, кто умеет быть осторожным.

— Не учи меня, — процедил Йенн. — Мне не нужна жена. Мне нужен наследник. Так решил Король.

— Король решил брак, — упрямо сказал Грейм. — Но не решил, как ты его будешь исполнять.

Йенн зло усмехнулся.

— А как, по-твоему? Погладить по голове? Сказать, что всё будет хорошо?

— По крайней мере, не ломать её в первую же ночь, — отрезал Грейм. — Она не твоя Айрен. Не вдовушка, которая знает, чего хочет.

Имя Айрен мелькнуло сладко и раздражающе.

Вот кто был женщиной , подумал Йенн.

Тело, которое отвечало. Руки, которые тянули. Губы, что знали, как целовать.

А эта…

Он бросил взгляд в сторону стола.

Эвелин сидела неподвижно, бледная, с прямой спиной, будто боялась занять лишнее место в этом мире.

Подросток, с досадой подумал он.

И о чём только думал Король…

— Делай, как знаешь, — тихо сказал Грейм. — Но помни: если ты её сломаешь, замок это запомнит.

— Замок мне не судья, — холодно ответил Йенн и поднялся. — А ты — не мой отец.

Когда Йенн вошёл в опочивальню, он ожидал увидеть плачущую женщину или хотя бы служанок.

Но Эвелин была одна.

Она стояла у окна, всё ещё в свадебном платье — жёлтом, с тонкой, почти девичьей вышивкой. Руки сжаты, плечи напряжены.

Она обернулась — и в её глазах был не только страх. Было непонимание. Полное.

Йенн почувствовал раздражение.

— Ты чего стоишь? — резко спросил он.

Эвелин вздрогнула.

— Я… мне никто не сказал…

— Никто и не скажет, — оборвал он. — Я тоже не рад этому браку. Но человек Короля будет ждать доказательства.

Она побледнела так, что стало страшно.

— Милорд… я не готова…

— А кто тебя спрашивает? — грубо бросил он. — Ложись. И веди себя тихо.

— Пожалуйста… — голос её дрогнул. — Я боюсь…

— Но… — Эвелин начала отползать, толкаясь пятками, к изголовью кровати.

— Ты плохо слышишь? Жена должна быть послушной?

— Что? Нет, я просто хотела поговорить, — поспешно сказала она.

Рубашка полетела на пол.

В окно тускло светила луна.

Его мощную грудь с рельефными мышцами пересекали бледные шрамы. Их было не много, но были. Он воин, глава клана.

Черты его лица заострились. Он был красив в своей мужской красоте.

— Только попробуй сказать, что ты не невинна.

— Я невинна. Но…может быть, мы не будем… сейчас… этого делать, — запинаясь, проговорила Эвелин.

Но Йенн сделал быстрый рывок и подтянул испуганную девушку за щиколотку к себе. Эвелин взвизгнула и закрыла глаза.

А потом, когда распахнула их, увидела его над собой. Йенн придавил её своим телом.

— Решила сорвать консумацию? Думаешь я пойду на это, м? Нет, дорогая Эвелин, мы закрепим наш брак как и положено. И Королю нечего будет предъявить ни мне ни моему клану.

Он сорвал с неё юбку от платья, тонкую сорочку. Эвелин задохнулась от страха, он пугал её.

— И не двигайся, чтобы я не разорвал тебя, англичанка.

Йенн раскинул в стороны ноги девушки. Эвелин одеревенела и круглыми от шока глазами таращилась в синие глаза мужа.

Йенн подцепил её подбородок указательным пальцем. А потом пальцем стёр слезу, что покатилась из уголка глаза.

— Расслабься, иначе будет больно, — уже тише, более спокойно, сказал он.

Но как она могла? Как вообще можно расслабиться в такой ситуации? Она дрожала перед ним. Чувствовала стыд и страх. Ведь до этой минуты Эвелин никогда ни перед кем не была обнажена. Никогда не видела голого мужчину. Она… даже не знала, что сейчас должно произойти.

Эвелин ещё сильнее напрягла живот, вцепилась руками в простынь на кровати. Перестала дышать. Он что-то стал делать свой рукой внизу, между ногами. Глаза Эвелин стали еще круглее. Йенн сжал челюсти, выругался. Он был недоволен? Плюнул на руку. Девушка вообще вжалась в простынь, ей хотелось исчезнуть, раствориться.

— Эвелин — позвал Йенн.

Но она закрыла глаза.

— Эвелин. Посмотри на меня.

— Нет… нет! — она закрыла уши. Он выругался, но Эвелин ничего не слышала.

Йенн дотронулся до её лица. Но девушка вообще чуть дух не испустила. Завыла, тихо поскуливая.

— Тише.

Он наклонился, она вздрогнула. Йенн сжал челюсти.

— Тебе из женщин никто не рассказывал, что будет происходит между мужчиной и женщиной в первую брачную ночь?

— Нет!

Йенн снова выругался. Отстранился от девушки. Отпустил ей руки. Сел между её ног.

— Я не насильник. Но ты должна понимать, что не можешь остаться невинной после ночи со мной. Есть правила, которые я должен исполнить.

— Можешь закрыть глаза.

Она так и поступила.

— Я тоже боюсь немилости Короля — зло ответил Йенн. — Так что не усложняй. Вино гудело в крови. Злость — тоже.

Боль пришла сразу. Настоящая, рвущая.

Эвелин закусила губу, чтобы не закричать, и вкус крови смешался с солёными слезами.

Когда всё кончилось, Йенн резко отстранился, будто обжёгся.

Он посмотрел на простыни — и выругался сквозь зубы.

— Чёрт…

Она не двигалась.

Помойся и ложись спать. Больше я тебя не потревожу. И впредь запомни — слёзы меня раздражают. Жалоб в своём доме я не потерплю. Веди себя тихо, и тогда твоя жизнь будет сносной. Кивни, если поняла.

Эвелин кивнула, прикусив губу.

Он начал застёгивать ремень.

— Муж даже не разделся. Хотя какая мне разница… может, именно так всё и должно было быть? - пронеслось в голове Эвелин.

В этот момент дверь распахнулась.

— Ну что? — голос Фионы был холоден, как камень.

Она одним движением сорвала простыню, даже не взглянув на Эвелин.

— Запомни, девочка, — сказала она, уходя, — ты здесь лишь по воле Короля. Не по моей.

Йенн вышел следом.

И ни разу не обернулся.

Утром Эвелин узнала, что муж уехал — по приказу Короля.

Она тогда ещё не знала, что его не будет долгих три года…

Беременность пришла быстро. Роды были тяжёлыми. Тело, и без того слабое, не справлялось.

Но дети выжили.

Близнецы. Оливия и Лиам.

Им исполнился год, когда в замок пришла беда.

Весной прибыли торговцы — соль, ткань, железо. Они кашляли, были бледны.

— Пусть остаются, — сказала Фиона. — Нам нужны их товары.

Через несколько дней слегли сначала дети в нижнем дворе, потом старики. Потом служанка. Потом страж.

— Горячка, — зашептались в замке. — Привезли с дорог.

Эвелин держалась, сколько могла. Ходила к детям. Следила за ними.

Но однажды утром не смогла подняться.

Жар был нестерпимым. Горячка держала её неделю. Половина обитателей замка лежало.

В бреду она шептала:

— Бабушка… если ты слышишь… помоги… мои дети

И где-то глубоко, сквозь боль и тьму, прозвучало:

Внучка… я рядом… я помогу…

Ирина медленно выдохнула.

Что-то внутри вдруг встало на место.

Она больше не чувствовала себя захватчицей. Не чувствовала чужеродности. Не было ощущения, что тело — не её. Наоборот: всё — дыхание, тяжесть, боль в мышцах, слабость — принадлежало ей. Полностью.

Я — Эвелин.

Не вместо. Не вместо погибшей. А вместе. Слитая. Принявшая.

И всё же — под этим новым, цельным ощущением — жило другое. Тонкое, тревожное. Чувство недосказанности. Тайны.

Будто сама ткань этой жизни была соткана с узлами, которые ещё не развязались. Почему именно она? Почему не просто память — а полное слияние? Почему голос был не отвлечённым шёпотом, а властным, знающим, уверенным? Почему кровь отзывалась теплом, когда она думала о детях, о земле, о замке?

Ирина ясно ощущала: это не случайность. Не каприз судьбы. Здесь было больше — древнее обязательство, родовой долг или сила, что передаётся не по книгам и не по титулам. Что-то, о чём Эвелин не знала при жизни — и за что, возможно, поплатилась своей слабостью.

Ответы скользили рядом, но не давались в руки. Пока.

Она поднялась, аккуратно сложила жёлтое платье и убрала его обратно. Не как страшную память — как пройденный рубеж.

За дверью шумел замок. Болели люди. Дети ждали. Клан жил — без хозяйки, без порядка, без твёрдой руки.

— Хватит, — сказала она вслух, и голос прозвучал ровно.

Эвелин Маккена больше не будет тихой и сломленной. Не будет ждать, пока решат за неё. Не будет умирать от покорности.

И тогда, уже почти беззвучно, будто признавая это не миру, а самой себе, она добавила — просто, твёрдо, без сомнений:

— Я буду счастливой. Я познаю любовь.

Слова легли спокойно, без мольбы, без иллюзий. Не как мечта — как решение. Как знание, пришедшее не от надежды, а от силы, наконец проснувшейся внутри.

Любовь — не та, что ломает и подчиняет.

Не та, что берёт, не спрашивая.

А та, что узнаёт, принимает и держит — даже в суровом камне Альбы.

Эвелин выпрямилась.

Нить — родовая, древняя — больше не дрожала.

Она натянулась ровно.

И повела вперёд.