Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 1 (СИ)

Глава 8 : Сундучок лорда Ричарда.

Рассвет только начинал размыкать тьму, когда Эвелин очнулась.

Сон отпустил её не сразу — словно нехотя, оставляя после себя густое ощущение тяжести и странной ясности одновременно. Она сидела в кресле у камина, укрытая пледом, и несколько мгновений просто смотрела перед собой, не понимая, где находится. Огонь давно погас, в зале стоял предутренний холод, а серый свет, робко пробиравшийся сквозь узкие окна, ложился на стены призрачными полосами.

Она медленно вдохнула и выдохнула. Эвелин нахмурилась. Она не помнила, как решила остаться здесь на ночь. Не помнила, чтобы сознательно отказалась от опочивальни. И всё же тело не возражало — ни ломоты, ни прежней слабости. Напротив, в движениях появилась осторожная уверенность, словно сон что-то в ней поправил, выровнял.

— Я… не дошла до опочивальни , — тихо сказала она сама себе, удивляясь этому простому факту. — я в кабинете…, боже, полцарства за кофе и нормальный туалет… Впрочем, мечтать не вредно.

Она поднялась, на миг опираясь рукой о подлокотник кресла, и сделала шаг к окну. Хотелось увидеть утро — проверить, действительно ли мир снаружи всё ещё существует, не растворился ли вместе с ночными тревогами и шёпотом Мораг.

Но она не дошла. Взгляд зацепился за полку над камином.

Там, в полутени, стоял сундучок.

Небольшой, добротно сделанный, с металлическими уголками и замком без излишней вычурности — вещь не показная, но весомая. Эвелин замерла, и вместе с этим движением в памяти всплыло ясное, почти упрямое осознание.

— Отец… — выдохнула она.

И тут же вспомнила: она так и не открыла его. Всё откладывала — дела, горячка, дети, замок, бесконечные заботы. А между тем, если отец прислал что-то сюда, в Альбу, значит, это было важно. Не жест вежливости. Не пустой дар.

Она вздохнула и вдруг усмехнулась — устало, почти насмешливо.

—Ну да,— подумала она.— В книгах всё иначе.

А в реальности…

— Скоро месяц, как я здесь, — подумала Эвелин. — А я только познаю реальность бытия. Ну да…в книгах всё куда проще. В книгах героини сразу всё успевают. С утра — реформы, к обеду — порядок в замке, к вечеру — восхищённые взгляды и любовь до дрожи в коленях. Они легко меняют мир, легко меняются сами, легко становятся центром вселенной. А у меня ощущение, будто я всё время бегу… и всё равно опаздываю.

— Как я могла забыть — выдохнула она.

Это был не просто подарок. Джеймс Корвид не присылал пустяков. Если он счёл нужным отправить сундучок — значит, в нём было что-то важное. Что-то, предназначенное именно для неё. Не для леди Маккены, не для хозяйки замка, а для дочери.

Эвелин медленно вдохнула, провела ладонью по лицу, будто стирая с него остатки усталости, и вдруг — совершенно неожиданно для себя — тихо усмехнулась.

Она окинула взглядом кабинет: грубый камень стен, стол, заваленный записями, следы непрерывной работы последних недель.

Её взгляд снова вернулся к сундучку.

— Сундучок… — произнесла она почти с вызовом и сделала шаг вперёд. — Я иду к тебе.

В этом простом движении было больше, чем любопытство. Было чувство, что именно отсюда — не с великих реформ и не с громких решений — начинается следующий узел её пути. Ответы, подсказки или новые вопросы.

Рассвет тем временем креп, свет становился яснее, и тени в кабинете медленно отступали.

Эвелин протянула руку к замку.

Замок поддался не сразу: пришлось нажать сильнее, провернуть скобу до конца. Металл скрипнул — негромко, но с упрямством, словно не желал расставаться с тайной.

Крышка открылась.

Внутри не было ни безделушек, ни показной роскоши. Всё лежало аккуратно, строго, по-хозяйски. Три мешочка, сверток, завернутый в мягкую кожу и два свитка. Один свиток был на вид старее.

— Это от дедушки наверное — решила Эвелин и развернула более новый свиток. Эвелин узнала почерк отца сразу.

«Дочери моей возлюбленной, Эвелин.

Пишу тебе и сердце моё тяжело от разлуки, но таков путь, уготованный тебе судьбой и союзами людей. С этим письмом передаю тебе ларец — тот самый, что хранился в нашем доме. Не я был его хозяином.

Отец мой вручил его мне, наказав: «Придёт восемнадцатая весна Эвелин, тогда ларец станет ей щитом». Сегодня этот день настал.

То, что ты найдёшь в этом сундучке, — часть приданого, часть долга и часть защиты. Я не имею права писать больше — не время и не место.

Береги это. И помни: ты не одна, даже если тебе кажется иначе.

Да хранит тебя Господь и древние узы,

да будет твой путь безопасен,

а судьба — милостива.

Отец твой, Джеймс Корвид,

рыцарь старых клятв и любящий тебя.»

Эвелин медленно выдохнула. Письмо было сдержанным,— но под этой сухостью чувствовалась тревога. Отец знал. Не всё, но достаточно, чтобы понять: ей будет трудно.

Она отложила свиток и взяла второй.

Этот пергамент был тяжелее — не по весу, а по ощущению. Когда она развернула его, пальцы на миг дрогнули.

Почерк был иной. Широкий, уверенный, с нажимом — так писал Ричард Корвид. Её дед. Тот самый, что забрал её к себе, растил, оберегал и любил до самой своей смерти.

Эвелин читала медленно, почти вслух, потому что каждое слово отзывалось чем-то глубоким и давним.

«Внучке моей, Эвелин,

крови моей и продолжению памяти.

Если ты читаешь сии строки, значит, пришёл час, когда тайны рода более не должны молчать. Я пишу тебе не как воин и не как хранитель клятв, но как дед, что держал тебя на руках и молился, чтобы судьба была к тебе мягче, чем была к нам.

С этим письмом я передаю тебе дневник твоей бабушки — Ирины. В нём её рука, её мысли и её сердце. Не всё в нём легко читать, но всё — правда. Она писала его не для мира, а для той, что однажды станет достаточно сильной, чтобы понять, каково быть женщиной между долгом и выбором.

Также ты найдёшь три мешочка.

В первом — украшения твоей бабушки, ещё девичьи, привезённые ею из дома своего, с Руси. Височные кольца, гривны и колты, рясны и мониста из золота, украшенные жемчугом и яхонтом. В них она шла под венец, оставляя родную землю и имя, но не память о себе. Это не просто украшения — это знак её пути и её мужества. Храни их не ради блеска, но ради силы, что в них вложена.

Во втором мешочке — двести серебряных пенни. Это состояние, собранное не ради богатства, но ради твоей свободы. Я хочу, чтобы ты знала: ты никогда не обязана склонять голову лишь потому, что у тебя нет своих средств. Эти деньги — твой щит и твой выбор. Пользуйся ими разумно и не давай никому отнять у тебя право быть независимой.

В третьем мешочке — триединый амулет. Он связывает три клятвы, три рода и три судьбы. Носи его скрыто и показывай лишь тогда, когда нужда будет истинной.

Ты должна знать, Эвелин: на Руси есть род бояр Волковых, кровь древняя и слово крепкое. И есть род клана Мак Гилле-Бригте — правители Гэллоуэя, чьи имена помнят море и камни. Если судьба станет против тебя, и ты обратишься к ним, показав амулет, тебе не откажут. Так было обещано задолго до твоего рождения.

Но запомни и это, внучка моя: помощь не бывает односторонней. С той минуты, как ты примешь поддержку одного из этих родов, ты сама станешь частью уз. Если Волков или Мак Гилле-Бригте придёт к тебе с просьбой — ты обязана будешь помочь, чем можешь и когда сможешь. Так держится мир — не силой мечей, но верностью слову.

Я не знаю, какой будет твоя жизнь дальше. Но я знаю, что ты не одна. За твоей спиной — память женщины, что прошла дальний путь, и клятвы мужчин, что не забывают своих.

Пусть разум твой будет ясен,

сердце — твёрдо,

а шаги — свободны.

Твой дед, Ричард Корвид,

хранитель рода и любящий тебя»

Когда она дочитала, в кабинете стояла тишина — плотная, почти торжественная.

Эвелин медленно закрыла свиток и положила руку поверх дневника.

— Спасибо… — сказала она негромко, не зная, кому именно — деду, бабушке или судьбе.

Теперь она знала точно: этот сундучок был не просто подарком.

Это была забота, протянутая через годы.

И опора, о которой она даже не смела мечтать.

Эвелин привела себя в порядок без суеты и без лишней заботы о внешнем — так собираются не ради отражения, а ради дела. Холодная вода сняла остатки сна, простая причёска удержала волосы, а мысли, тяжёлые и плотные, выстроились в привычный порядок. Украшений она не надела: не время было для блеска.

Она направилась к своим детям. Завтракать она решила вместе с ними, в малой тёплой зале, где не было холодного величия и эха шагов, а только живой огонь, низкий стол и запах утренней каши. Детей усадили в высокие деревянные кресла; они ещё не умели есть аккуратно и больше размазывали еду по пальцам и щёкам, чем доносили до рта, но в этом было столько жизни, что Эвелин невольно улыбнулась.

— Потише, — сказала она мягко, помогая одному из них удержать ложку. — Мир никуда не денется, если вы дадите ему минуту.

Каша была тёплой, молочная, слегка подслащённая; хлеб — свежий, с хрустящей корочкой. Эвелин сама следила, чтобы еда не была горячей, вытирала маленькие ладони, ловила неуверенные взгляды и лепет — ещё без слов, но уже с характером. В такие минуты замок казался почти мирным, будто камень и башни могли забыть, что созданы для войны.

Но тишина не удержалась.

Со двора донёсся шум — тяжёлый, ломаный, не похожий на обычную утреннюю возню. Скрип колёс резанул слух, за ним — грубые окрики и глухое ржание лошадей, в котором не было радости возвращения. Этот звук был знакомым — и всегда недобрым.

Эвелин насторожилась и поднялась. Подойдя к окну, она не сразу увидела всё — сначала лишь движение, тени, пыль. Во двор въезжали воины клана, те самые, что ушли в набег под началом Роба. Их было меньше, чем уходило, и держались они в седле не как победители, а как люди, которые возвращаются с тяжёлой ношей.

Она искала Роба взглядом — и не находила.

И тогда увидела телегу.

Простую, грубую, без всякого убранства. На ней лежали люди. Трое — недвижимо, с перевязанными ранами, лица их были серыми, будто выточенными из пепла. Четвёртый — Роб. Он был жив, но дыхание его едва угадывалось, а одежда пропиталась тёмной, уже подсохшей кровью.

Эвелин не вскрикнула. Не отшатнулась.

Она лишь медленно положила ладонь на подоконник, будто принимая вес увиденного.

За её спиной раздался тихий лепет — один из близнецов, не понимая причины напряжения, потянулся к ней ручонкой.

Эвелин обернулась. Лицо её было спокойным, собранным — таким, какое бывает у женщины, уже решившей, что страху здесь не место.

— Всё хорошо, — сказала она ровно, больше себе, чем детям. — Сидите спокойно.

« Что же случилось?.. » — мелькнуло у Эвелин, пока она ещё стояла у окна, но мысль тут же оборвалась. Сейчас было не до догадок. Одно она понимала ясно: хорошо, что Мораг ещё в замке. Очень хорошо. Без её ведовского умения и крепкой руки сейчас не обойтись.

Эвелин быстро отошла от окна и направилась вниз, в большой зал. Шла она не торопясь, но с той собранностью, которая передаётся окружающим лучше любого крика.

— Слушайте меня внимательно, — сказала она, остановившись у подножия лестницы, когда вокруг уже собрались люди. — Лорда Роба — в его покои. Осторожно, не трясите. Немедленно позовите Мораг. Скажите — срочно.

Один из мужчин кивнул и бросился исполнять.

— Остальных раненых разместить в гостевых комнатах, — продолжала Эвелин. — Чистые простыни, тёплую воду, огонь в очагах. Сара, ты со мной.

Сара уже была рядом, бледная, но собранная.

— Да, миледи.

— Мэг! — окликнула Эвелин кухарку. — Грей воду. Много. И приготовь всё, что у нас есть для ран: чистые тряпки, соль, уксус, мёд. Всё неси наверх.

— Сейчас, миледи, — отозвалась Мэг, уже закатывая рукава.

Роба уложили на широкую постель. Он был без сознания, лицо его осунулось, губы пересохли. Повязка на боку почернела от крови.

— Дышит, — сказал кто-то неуверенно.

— Значит, жив, — ответила Эвелин спокойно. — А раз жив — будем бороться.

Дверь тихо отворилась, и в комнату вошла Мораг.

Она двигалась почти бесшумно, как тень. Одного взгляда ей хватило, чтобы понять серьёзность положения.

— Плохо, — сказала она негромко. — Но не безнадёжно. Оставьте нас.

— Я останусь, — твёрдо сказала Эвелин. — И Сара тоже. И Мэг — если понадобится.

Мораг посмотрела на неё долгим взглядом, словно взвешивая, затем кивнула.

— Хорошо. Тогда слушайте и делайте всё, как скажу.

Она склонилась над Робом, осторожно разрезала пропитанную кровью одежду, обнажив рану.

— Глубокая, — пробормотала она. — Лезвие вошло сбоку… если бы на палец ниже — он бы уже не дышал.

Сара шумно втянула воздух.

— Тихо, девочка, — бросила Мораг, не оборачиваясь. — Страх здесь лишний.

Она достала небольшой флакон и, не медля, щедро полила рану тёмной, резко пахнущей настойкой. Роб застонал и дёрнулся.

— Держите его, — приказала Мораг.

Эвелин и Сара удержали его плечи. Эвелин чувствовала, как напряжено тело воина, как судорожно он ловит воздух.

— Живучий, — заметила Мораг с одобрением. — Это хорошо.

Она быстро, уверенно зашила рану, словно делала это не в первый раз и не в сотый. Затем наложила густую мазь и плотную повязку.

— Теперь слушайте, девочки, — сказала она, выпрямляясь. — Раз в день — менять повязку и мазь. Семь дней. Отвар — вот эти травы, — она протянула свёрток. — Полкружки утром и полкружки вечером. Ни больше, ни меньше.

— Мы всё сделаем, — ответила Эвелин. — Слово даю.

— Знаю, — коротко сказала Мораг. — Иначе бы не осталась.

Она ещё раз взглянула на Роба.

— Если жар не усилится и кровь не пойдёт — жить будет. Слаб будет долго, но выкарабкается.

— А остальные? — спросила Эвелин.

— Пойду к ним сейчас же, — ответила Мораг, уже направляясь к двери. — Там легче, но без внимания нельзя.

Она остановилась на пороге, обернулась:

— Сегодня замок держится на тебе, леди. И ты справляешься.

Эвелин молча кивнула.

Когда Мораг ушла, Эвелин подошла к постели Роба, поправила покрывало и тихо сказала, словно он мог услышать:

— Ты вернулся. Значит, ещё не всё сказал этому миру.

Эвелин уже собиралась идти к леди Фионе. Мысль о ней не отпускала: старая леди шла на поправку, горячка отступила, но каждое движение всё ещё отдавалось болью, и вставать с постели ей было тяжко. Эвелин знала — леди Фиона ждёт вестей. Особенно о Робе. Надо сказать ей, что он жив, что рана тяжёлая, но опасность миновала, что сын дышит и будет жить.

Она уже повернулась к двери, когда за её спиной раздался хриплый, едва различимый голос:

— Э… велин…

Эвелин резко обернулась.

Роб открыл глаза. Взгляд был мутным, но осмысленным. Он попытался шевельнуться и тут же застонал.

— Тише, — она быстро подошла к постели и положила ладонь ему на плечо. — Не двигайся. Рана серьёзная.

— Ты… — он сглотнул, дыхание сбилось. — Ты здесь…

— Здесь, — твёрдо сказала Эвелин. — И ты жив. Мораг уже всё сделала. Ты выберешься, слышишь?

Он слабо усмехнулся — больше глазами, чем губами.

— Значит… не зря дотянул, — прошептал он. Потом взгляд его стал напряжённым. — Мне… нужно сказать тебе. Пока могу.

— Не торопись, — сказала Эвелин мягче, но не отступая. — У тебя будет время.

Роб с усилием покачал головой.

— Нет. Сейчас. Это важно.

Он сделал паузу, собирая силы, и заговорил тише, так, словно каждое слово отдавалось болью.

— Набег… пошёл не так. Не из-за викингов. Не из-за погоды.

Эвелин насторожилась.

— Что ты хочешь сказать?

— Нас ждали, — прошептал Роб. — Не везде… но в одном месте точно. Засада была слишком ровной. Слишком вовремя.

Эвелин медленно выпрямилась.

— Ты уверен?

— Да, — выдохнул он. — Кто-то сказал… куда мы пойдём. И когда. Это не случайность.

Он посмотрел на неё пристально, словно боялся, что она не поймёт всей тяжести сказанного.

— В замке… или среди своих. Кто-то играет двойную игру.

Эвелин почувствовала, как внутри всё сжалось — не от страха, от холодной ясности.

— Ты сказал кому-нибудь ещё? — спросила она тихо.

— Нет, — ответил Роб. — Только тебе. Ты… теперь держишь всё в руках. И детей… и мать… и замок.

Он закрыл глаза на мгновение, будто силы уходили.

— Скажи матери… — добавил он уже почти шёпотом. — Скажи, что я жив. И что…

Эвелин сжала его ладонь.

— Я скажу, — твёрдо ответила она. — А ты отдыхай. Остальное — моя забота.

Роб приоткрыл глаза, будто собирая остатки воли в кулак. Лицо его побледнело, губы посинели, но взгляд оставался упрямым — взгляд воина, привыкшего говорить правду даже тогда, когда каждое слово даётся ценой боли.

— Это были Маклафлины, — хрипло сказал он.

Эвелин чуть наклонилась к нему, чтобы не пропустить ни слова.

— Маклафлины?.. — повторила она тихо.

— Да. Их клан. Сейчас у них новый глава — Магнус. — Роб поморщился, рука невольно сжала покрывало. — Он всегда завидовал Йенну. Его силе. Его удаче. Его славе… и тому, что женщины шли к Йенну сами, без зова.

Эвелин не перебила, лишь сдержанно кивнула.

— Магнус всегда считал, что судьба обошлась с ним несправедливо, — продолжил Роб. — А такие люди… они не прощают. Ни живым. Ни тем, кто далеко.

— Ты уверен, что он готовит набег? — спросила она.

— Я слышал это своими ушами, — ответил Роб и криво усмехнулся. — Перед тем, как меня задело. Он собирается ударить по нам. Скоро.

Эвелин выпрямилась.

— Воинов у нас сейчас немного, — сказала она медленно, вслух формулируя то, что уже складывалось у неё в голове. — И есть раненные.

— Именно, — выдохнул Роб. — Потому я и говорил — тебе нужно знать. Замок сейчас уязвим.

Она помолчала, затем спросила прямо:

— Кто может прийти нам на помощь?

Роб отвёл взгляд, будто вопрос причинил ему больше боли, чем рана.

— Не знаю, — признался он наконец. — Раньше я бы сказал — союзники найдутся. Но сейчас…многие, как и Йенн, на войне по зову Короля — Он с трудом перевёл дыхание. — Сейчас всё сложнее.

Эвелин нахмурилась.

— А клан Мак Гилле-Бригте? — произнесла она, будто проверяя мысль на вкус. — Насколько далеко они от нас?

Роб посмотрел на неё с явным удивлением.

— Мак Гилле-Бригте?.. — переспросил он. — Это наши северные соседи. Их земли — Гэллоуэй.

— Расскажи, — потребовала она спокойно.

Роб вздохнул.

— Их глава — лорд Торберн Мак Гилле-Бригте. Как и его отец, он не давал вассальной клятвы Королю. У них своё войско. Большое. Земли обширные. Богатства такие, что иным королям не снились. — Он усмехнулся уголком рта. — Они и сами короли на своей земле, миледи. Фактически.

— И помогут ли они нам? — спросила Эвелин, не отводя взгляда.

Роб медленно покачал головой.

— Нет. Ни вредить, ни помогать. Они держатся в стороне от наших дел.

— Почему? — её голос стал тише, но острее.

Роб замялся.

— Есть какая-то старая история, — сказал он неохотно. — Ещё со времён старшего брата нашего отца… и самого лорда Торберна. Давняя. Я не знаю, нам об этом не рассказывали.

Эвелин задумалась на мгновение, затем задала следующий вопрос:

— Сколько пути до замка лорда Торберна?

Роб приподнял брови.

— Через перевал — три дня верхом. Сейчас весна, — добавил он, словно не понимая, к чему она клонит. — Снег сошёл, дороги открыты. Погода тёплая.

Он внимательно посмотрел на неё.

— Но… зачем тебе это, Эвелин?

Она не ответила сразу. Лишь медленно выпрямилась, словно приняв внутри какое-то решение.

— Отдыхай, Роб, — сказала она наконец. — Ты сделал больше, чем мог.

Она направилась к двери, но у порога обернулась.

— Иногда, — добавила она спокойно, — даже те, кто поклялся не вмешиваться, делают выбор. Особенно когда судьба сама стучится в их ворота.

Роб смотрел ей вслед, хмурясь от боли и недоумения.

Он ничего не понял, слабость накрыла и Роб провалился в сон.