Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 1 (СИ)

Глава шестая: Эвелин.

Эвелин уснула внезапно — не провалившись в темноту, а будто осторожно ступив в тёплую воду. Впервые с того дня, как очнулась, сон был ровным, глубоким, без горячечных обрывков и чужих криков. Тело, измученное болезнью и напряжением, наконец отпустило.

Она проснулась рано, когда в узкое окно ещё только сочился серый рассвет. Каменные стены дышали прохладой, но внутри было спокойно. Не пусто — спокойно.

Эвелин медленно вдохнула и вдруг ясно поняла: начинать надо с тела. Если она хочет удержать всё, что взяла на себя, — детей, замок, клан, — это тело должно стать крепким, послушным, живым.

Она осторожно села, спустила ноги на холодный пол, мышцы отзывались болью.

— Прекрасно, — пробормотала Эвелин, садясь на край кровати. — Начнём с малого. Ты и я, тело. Договоримся?

Тело, разумеется, не ответило, но позволило ей встать.

Она сделала несколько осторожных движений, вытянула руки, расправила плечи. Дыхание сперва сбилось.

— Нет-нет, — строго сказала она сама себе. — Без обмороков. Мне сейчас не до эффектных падений.

Постояла. Подышала. Повторила.

Когда холодная вода коснулась кожи, Эвелин едва не вздрогнула, но заставила себя продолжить — обтереть руки, шею, лицо.

— Вот так, — шепнула она своему отражению в мутном зеркале. — Хватит быть призраком.

В дверь постучали.

— Если это смерть — пусть подождёт, — пробормотала Эвелин и вслух добавила: — Войди.

Сара появилась с одеждой, аккуратная, напряжённая, будто ожидала либо ласки, либо удара — и была готова к обоим.

— Доброе утро, миледи.

— Оно станет добрым, если ты поможешь мне одеться и ответишь на пару вопросов, — заметила Эвелин. — Справишься с таким объёмом ответственности?

Сара моргнула, потом слабо улыбнулась.

— Постараюсь, миледи.

Когда шнуровка была почти затянута, Эвелин как бы невзначай спросила:

— Сара, скажи мне… какие ткани есть в доме?

Девушка замерла. Руки её дрогнули.

— Миледи…

— Я задала простой вопрос, — мягко напомнила Эвелин. — И не кусаюсь. Пока.

— Есть… много, — наконец выдавила Сара. — Из вашего приданого. Лён, шерсть, сукно. Был даже шёлк. Хороший.

— Был? — переспросила Эвелин. — Какое трагичное прошедшее время.

— Он… он никуда не делся, — поспешила поправиться Сара. — Просто… всё у Агнес.

— Разумеется, — сухо сказала Эвелин. — А у Агнес, это почему?

Сара опустила глаза.

— Леди Фиона не дозволяла трогать ткани. Говорила, что вам… не до них.

— Как предусмотрительно, — заметила Эвелин. — Я умирала, так что действительно — зачем мне платье.

Сара вспыхнула.

— Я не это имела в виду, миледи!

— Я знаю, — вздохнула Эвелин. — Но именно это и было сказано.

Она сделала паузу, затем решительно сказала:

— Принеси мне еды. Быстро. Но не той, что дают больным из жалости. Мне нужна еда живого человека.

— Да, миледи!

Через несколько минут, расправившись с похлёбкой и хлебом, Эвелин поднялась.

— А теперь, Сара, ты покажешь мне кладовые.

— Агнес будет недовольна…

— Агнес переживёт, — спокойно ответила Эвелин. — В отличие от меня. Если я снова начну падать в обмороки — это будет дурно выглядеть на фоне её ключей.

Агнес встретила их, как встречают непрошенных гостей, которые, к несчастью, имеют законное право быть здесь.

— Миледи, — натянуто сказала она. — Леди Фиона распорядилась…

— Леди Фиона больна, — перебила Эвелин без тени грубости. — И, к слову, именно я распорядилась обтирать её уксусом и поить отварами. Судя по тому, что жар спал — я была права.

Агнес поджала губы.

— Я исполняла её волю.

— А теперь ты исполнишь волю дома, — сказала Эвелин мягко. — Открой.

— Я не могу…

— Можешь, — возразила Эвелин. — У тебя есть ключи. У меня — имя хозяйки. Давай не будем превращать это в сцену. Я слишком слаба для драм, а ты — слишком умна, чтобы их устраивать.

Молчание.

Ключи звякнули.

В кладовых Эвелин остановилась, осматривая аккуратные свёртки тканей.

— Прекрасно, — сказала она наконец. — Моё приданое. Нетронутое. Как трогательно.

Она обернулась к Агнес.

— Отныне, — произнесла Эвелин негромко, — в этом доме ничто не будет простаивать без нужды. Ни вещи. Ни люди. Ни я сама.

Сара затаила дыхание.

Агнес склонила голову.

Эвелин улыбнулась — не торжествующе, а спокойно.

Первый шаг был сделан.

Кладовые оказались больше, чем Эвелин ожидала.

Она остановилась на пороге, медленно оглядываясь, будто не веря глазам. Полки тянулись вдоль стен, аккуратно заставленные сундуками и ящиками, а в воздухе стоял сухой, чистый запах — дерева, воска и чего-то ещё… ухоженного.

— Интересно, — протянула она. — Это кладовая или музей утраченных возможностей?

Сара несмело шагнула следом.

— Миледи… тут почти никто не бывает. Агнес говорит, что… «на потом».

— «Потом», — повторила Эвелин и приподняла бровь. — Весьма популярное слово. Особенно среди тех, кто ничего не решает.

Она подошла к ближайшему сундуку и открыла крышку.

Ткани.

Лён — тонкий, ровный. Шерсть — мягкая, тёплая. Сукно глубоких, насыщенных оттенков. А ниже — аккуратно свернутый шёлк, который поймал свет и будто насмешливо блеснул.

— О, — сказала Эвелин. — Значит, у меня всё это время был шёлк. Приятно узнать.

Сара выдохнула:

— Он… очень красивый.

— Он был бы ещё красивее, если бы его носили, — заметила Эвелин и закрыла сундук.

Дальше — посуда.

Медная, начищенная до тёплого блеска. Серебряные блюда, чаши, кувшины.

— Это… — Сара замялась. — Это для особых случаев.

— А мы, значит, жили в череде исключительно неособых, — сухо сказала Эвелин.

Она подняла предмет, заставивший её замереть.

— Сара… — медленно произнесла она. — Скажи мне, что это.

— Вилка, миледи.

— Я вижу, что вилка. Я не вижу, почему она здесь.

Двузубчатая, тяжёлая, добротная.

— И сколько их?

— Кажется… шесть. Нет… дюжина.

— Прекрасно. Мы могли есть как люди, но предпочитали страдать с ножами и ложками. Весьма благородно.

Сара вдруг улыбнулась — быстро, виновато, но искренне.

— Леди Фиона говорила, что это… излишества.

— А я скажу, что это удобство, — парировала Эвелин. — И удобство мы возвращаем в этот дом.

На другой полке стояли стаканы. Толстое стекло, тяжёлое, прочное.

— Стаканы… — тихо сказала Сара. — Их почти не доставали.

— Потому что, не дай бог, кто-нибудь насладится водой без опасений, что посуда треснет, — вздохнула Эвелин.

Она шла дальше, уже с растущим недоумением.

— Мыло, — произнесла она. — Благовония… Сара, объясни мне, как этим не пользовались ?

— Говорили, что это… лишнее. Что скромность — добродетель.

Эвелин остановилась и повернулась к ней.

— Скромность, дорогая Сара, — сказала она спокойно, — это когда не хвастаются. А не когда живут хуже, чем могут.

Сара кивнула, будто впервые услышав это вслух.

Эвелин вдруг улыбнулась — уже иначе.

— Значит так. Во-первых, — начала она, загибая палец, — мне шьют новую одежду. Не одну. Во-вторых, детям. В-третьих…

Она внимательно посмотрела на Сару.

— Тебе тоже. Это платье на тебе честно отслужило, но я не намерена, чтобы рядом со мной ходили люди, одетые как тени.

— Миледи… — Сара растерялась. — Мне не положено…

— Мне положено решать, — мягко перебила Эвелин. — А я решила.

В этот момент в дверях показалась Агнес.

— Миледи… — начала она настороженно.

— Агнес, — тут же откликнулась Эвелин, — скажи мне, кто шьёт одежду в замке?

— Бэт, — ответила та после паузы. — Всегда шила она.

— Отлично. Бэт остаётся, — кивнула Эвелин. — И к ней добавляются ещё три женщины.

Агнес моргнула.

— Три?

— Любые, кто умеет держать иголку и не путает подол с рукавом, — уточнила Эвелин. — Пусть будут из деревни. Им заплатят.

— Но… раньше…

— Раньше, — перебила Эвелин, — здесь прятали вилки и берегли мыло. Мы не будем равняться на «раньше».

Она оглядела кладовые ещё раз — уже хозяйским взглядом.

— И ещё, — добавила она задумчиво. — Мы сошьём постельное бельё. И шторы.

— Шторы? Что это? — переспросила Сара.

— Увидите — спокойно сказала Эвелин. — Мне нравится, когда в доме есть свет. И когда его можно закрыть, если захочется.

Она посмотрела на них обеих.

— Этот замок слишком заброшен. Я намерена это исправить.

И в кладовых, где годами копилось «на потом», впервые стало ясно:

«потом» наконец наступило.

Эвелин уже сделала шаг к двери, ведущей в детские покои, когда снизу, со двора, донёсся гул голосов — не резкий, не шумный, а тяжёлый, будто люди говорили через усталость. Такой звук не бывает пустым.

Она остановилась.

— Сара… — негромко.

Сара выглянула в окно, всмотрелась, и плечи её чуть напряглись.

— Миледи, это бальи. Сразу несколько. И не с пустыми руками… но лица у них нерадостные.

Эвелин медленно выдохнула.

Внутри что-то чётко встало на место: вот оно, настоящее утро хозяйки.

— Я хотела к детям, но пойду к ним позже, — сказала она спокойно. — А этих — впусти. И вели подать тёплого питья. Не вина. Глаза Эвелин вдруг стали зеленого цвета.

Через несколько минут в зале стояли трое мужчин. Разные — по возрасту, по росту, по голосам, — но одинаковые в главном: каждый из них нёс на себе следы потерь. Они сняли шапки почти синхронно, словно заранее договорились не испытывать её терпение.

— Леди Маккена, — начал самый старший, с проседью в бороде. — Мы от трёх поселений. С берега, с долины и с верхних хуторов.

— Я знаю, откуда вы, — ответила Эвелин и жестом предложила им сесть. — Я не знаю только, зачем. Говорите.

Мужчины переглянулись. Тот, что помоложе, сглотнул.

— Горячка, миледи.

— Сколько? — сразу спросила она.

— Не так много, — тихо сказал третий. — Не все умерли, но работать могут не все. Стариков почти не осталось… и детей жалко.

Эвелин кивнула. Лицо её было спокойным, но в этом спокойствии не было равнодушия — только сдержанная, холодная собранность.

— Поля?

— Людей не хватает, — признался старший. — И семян. Если не посеем вовремя…

— …потом будет поздно, — закончила она за него. — Это я понимаю.

Она наклонилась чуть вперёд.

— Рыба?

Мужчины оживились, будто им позволили выдохнуть.

— С рыбой хорошо, — поспешил сказать один. — Сети целы. Море не подвело.

— Что делаете с уловом? — уточнила Эвелин.

— Солим.

— Сушим.

— Коптим.

— Отлично, — сказала она и впервые за всё утро позволила себе короткую, почти хищную улыбку. — Значит, не всё потеряно.

По её знаку внесли корзины и свёртки.

— Мы… — балья замялся, — привезли, что смогли. Рыбу. Сыр. Птицу. Барашек молодой, ещё на молоке был.

— Благодарю, — ответила Эвелин просто. — И передайте людям: я это не забуду.

В этот момент в зал вошёл сэр Дональд, управляющий.

Он двигался тяжело, с привычкой воина, которому пришлось смириться с хромотой. Серый, кряжистый, с лицом, испещрённым мелкими морщинами — не как от возраста, как от жизни. Он посмотрел на Эвелин внимательно, будто проверяя, не исчезнет ли она, как утренний туман.

— Миледи, — сказал он негромко. — Рад видеть вас на ногах.

— И я рада видеть вас живым, сэр Дональд, — ответила она искренне.

Он хмыкнул.

— Это вы постарались. Уксус… отвары… Фиона бы сказала — глупости. А они, гляди-ка, работают.

— Иногда нужно просто делать, а не запрещать, — спокойно сказала Эвелин.

Дональд усмехнулся и повернулся к бальям.

— Вы вовремя. Я как раз собирался доложить.

— О чём? — спросила она.

— В день, когда вы слегли, миледи. — Он помолчал. — В день вашего восемнадцатилетия пришли подводы. Три. От лорда Корвида.

В зале повисла пауза.

— От отца, — сказала Эвелин не вопросом.

— Да. Зерно. Овощные семена. Мука. Оливковое масло. Пряности.

— А ещё? — тихо спросила она, чувствуя, как внутри поднимается странное, почти забытое тепло.

— Семена, которых я не знаю, — признался Дональд. — И саженцы. Фруктовые… и не только. И мешочек — маленький. С тёмными крупинками. Не зерно, не бобы.

Эвелин прикрыла глаза на миг.

— Я хочу это видеть.

— Покажу, — кивнул он. — И ещё был сундучок. С письмом и подарком. Он в кабинете лорда.

— Напомните мне о нём позже, — сказала она. — Сейчас важнее другое.

Она встала и посмотрела на бальев.

— Семена распределим сегодня. Вы получите столько, сколько сможете обработать. Людей отпущу до вечера. Пусть готовят землю.

— Миледи… — начал кто-то.

— Это не просьба, — перебила она мягко, но так, что спорить не захотелось. ЕЕ глаза еще более потемнели.

Мужчины поднялись.

— Мы не подведём, — сказал старший.

— Я знаю, — ответила Эвелин.

Она уже направлялась к выходу, когда добавила:

— И скажите людям: горячка отняла много. Но она не отняла нас.

Во дворе пахло влажной землёй и будущей работой.

И Эвелин ясно чувствовала: она больше не гостья в этой жизни.

Она — та, кто будет её держать.

Кладовая для семян оказалась прохладной и сухой — низкие потолки, толстые балки, пол устлан плотными досками, пропитанными временем и зерновой пылью. Здесь пахло землёй, прошлогодним урожаем и надеждой, которая всегда живёт там, где хранят семена.

Эвелин шла медленно, почти благоговейно. Дональд откинул засов, и тяжёлая дверь со скрипом поддалась.

— Вот, миледи, — сказал он. — Всё, что пришло с подводами. Мы ничего не трогали.

Она кивнула и опустилась на корточки у первого ряда мешков, сама развязывая грубую бечёвку. Пальцы скользнули в зерно — уверенно, без брезгливости.

— Пшеница, — сказала она. — Хорошая. Полная.

— Рожь, — подсказал один из бальев, наклоняясь ближе.

— Ячмень… овёс… — Эвелин двигалась дальше, будто читала хорошо знакомый текст. — Репа. Капуста. Лук.

Она вдруг замерла, всмотрелась в содержимое следующего мешка, и в глазах мелькнул живой интерес.

— Просо, — уверенно сказала она. — И чеснок. Горох… фасоль.

— Просо? — удивился молодой балья. — Мы его тут почти не сеем.

— А зря, — спокойно ответила Эвелин. — Оно выносливое. В голодный год — спасает.

В дальнем углу стояли два особенно крупных мешка. Дональд указал на них тростью.

— А это… вот тут мы сомневались.

Эвелин развязала первый, всыпала зерно в ладонь, прищурилась.

— Гречиха, — сказала она и улыбнулась. — Прекрасная.

— Греча? — переспросил старший балья. — Слыхал… но не видел.

— Из неё выходит сытная, тёплая каша, — сказала Эвелин с мягкой уверенностью. — Она держит силы лучше хлеба. Сеять будем обязательно.

Второй мешок вызвал ропот.

— А это — рапс, — произнёс один из мужчин, нахмурившись. — Но… странно. Прислал английский лорд? У нас его масло только для дерева годится. Горькое.

Эвелин медленно выпрямилась и посмотрела на него внимательно, без тени резкости, но так, что он сразу замолчал.

— Масло из рапса бывает разным, — сказала она ровно. — Я ела его. На нём жарят, пекут, едят с овощами. Значит, выжимают неправильно. Мы попробуем иначе. Сначало вырастим его.

Она выпрямилась — и взгляд её упал на несколько небольших мешочков, аккуратно сложенных отдельно.

— А вот это… — она взяла один, перевернула на ладонь мелкие светлые семена. — Огурцы.

Бальи переглянулись.

— Огурцы? — недоверчиво переспросили сразу двое.

— И арбузы, — добавила Эвелин, беря второй мешочек.

— Ар… что? — выдохнул кто-то.

Она улыбнулась — уже иначе, теплее.

— Это из Руси. Далёкой. И гречиха тоже оттуда.

Она помолчала и добавила тише, почти для себя:

— Семена арбуза и саженец лавра привезла ещё моя бабушка… Ирина. Купила на Новгородской ярмарке у армянского купца прямо перед своей свадьбой.

Дональд внимательно посмотрел на неё.

— У вас… необычная родня, миледи.

— Очень необычная, бабушка с Руси, а моя мать из Дугласов — спокойно ответила Эвелин. — Вернемся к посевам. Арбузы вырастают небольшими. И только в теплицах. У нас в Англии — так. Здесь попробуем так же.

Бальи переглянулись, а потом один из старших не удержался:

— Простите… простите, миледи! — он развёл руками, не зная, как выразить восхищение. — Мы и не могли подумать… ведь леди Фиона… — он смущённо покачал головой, — всегда кривилась, называла невестку чужачкой…

— А вот, выходит, она своя, — зашептали между собой бальи.

Эвелин усмехнулась, чуть наклонив голову.

— Значит, сажать? — уточнил старший балья.

— Всё, — твёрдо сказала она. — Всё посадить.

Она прошла дальше. Мешочки с семенами пряностей — незнакомые, ароматные. Семена цветов. Саженцы фруктовых деревьев, аккуратно уложенные во влажную солому.

— Это оставить мне, — решила Эвелин. — Я посажу их в замковом саду.

Она обернулась к мужчинам.

— Разделите семена. Сегодня же. Сеять без промедления. Земля ждёт.

Бальи выпрямились, будто получили не приказ, а благословение.

— Будет сделано, миледи.

Когда они вышли, сэр Дональд задержался.

— Леди Эвелин… — сказал он медленно. — Вы видите в этом больше, чем урожай.

Она посмотрела на мешки — на будущее, сложенное в холщовых утробах.

— Да, сэр Дональд, — ответила она тихо. — Я вижу здесь жизнь. И я не позволю ей пропасть.

И в этот миг стало ясно: горячка ушла не просто потому, что её пережили.

Она отступила — потому что в замке наконец появилась хозяйка.

Сэр Дональд, до того стоявший чуть в стороне, кашлянул и шагнул ближе. Он опирался на посох — ещё не совсем окреп после горячки, но держался прямо, по-воински, как человек, привыкший отвечать за большее, чем собственное здоровье.

— Миледи, — сказал он и указал концом посоха на небольшой мешочек, отставленный особняком. — Вот это… я не знаю, что именно. Весу в нём фунтов десять, не меньше. Хранили отдельно, по описи лорда Корвида. Сопровождающий говорил — вещь дорогая. Из Италии.

Эвелин подошла медленно. Мешочек был плотный, хорошо прошитый, с двойной завязкой — так упаковывают не зерно, а ценность. Она развязала шнур, заглянула внутрь и на миг замерла.

Крупинки были тёмно-коричневые, неровные, тяжёлые, словно застывший солнечный песок.

Сердце отозвалось тихим, почти забытым теплом узнавания.

— Сахар… — сказала она вполголоса.

— Соль? — неуверенно предположил один из бальев.

Эвелин покачала головой и взяла щепоть на ладонь.

— Тростниковый сахар. Роскошь. Его везут с юга, через Италию, от купцов, что торгуют с восточными землями. Такое держат только при дворах и в домах знатных лордов.

Сара ахнула и невольно сделала шаг назад.

— Его… едят? — шёпотом спросила она.

— И едят, и берегут, — ответила Эвелин. — Им лечат, подслащивают отвары, дают слабым и детям.

Сэр Дональд уважительно склонил голову.

— Лорд Корвид знал цену дарам, — сказал он медленно. — И, видно, хотел, чтобы его дочь… не нуждалась.

Эвелин аккуратно завязала мешочек обратно и передала его Саре.

— Убрать отдельно. Под ключ. Использовать только с моего ведома.

Она подняла взгляд, и в нём была та самая спокойная твёрдость, что не требовала подтверждений.

— Замок долго жил, не зная, чем владеет, — добавила она. — Пора учиться считать свои богатства.

Сэр Дональд кивнул.

— С сегодняшнего дня, миледи, кладовые будут знать хозяйку.

Эвелин едва заметно улыбнулась.

— Сэр Дональд, — сказала она твёрдо, — веди меня в кабинет. Я хочу увидеть хозяйственные записи, сверить доходы и расходы.

— Да, миледи, — слегка поклонился кряжистый мужчина, — всё покажу.

Кабинет был строгий, но удобный: широкие дубовые столы, полки с пергаментами, сундуки с документами, перья и чернильницы, отполированные до блеска. Эвелин устроилась за столом и развернула первый свиток.

— Хм… — пробормотала она, пробегая взглядом строки. — «Привезли с набегов»… — нахмурилась. — И это статья дохода?

— Да, миледи, — тихо пояснил сэр Дональд. — Это приносило хорошие доходы.

— И приносит? — удивилась она, читая цифры. — Ну, похвально… и сколько идёт на расходы замка, закупку провизии, скота, зерна… Всё несколько безграмотно, но, по крайней мере, уже вижу, что мошенничества нет.

— Сэр Дональд — человек чести , — сказала она про себя, слегка улыбнувшись.

Она продолжила проверку и дошла до доходов с аренды земли. Внезапно взгляд её остановился на одной позиции: хозяйство сэра Тома Фергюсона, ранее называвшееся «хозяйством Мак Нил», не платило аренду вот уже четыре года.

— Сэр Дональд, объясни мне это, — сказала она, поднимая брови. — Четыре года не платят?

Мужчина помялся:

— Миледи… сам Мак Нил умер четыре года назад. Осталась вдова — Айрен. Ваш муж…, милорд освободил её от аренды… так что…

—Что?

— Это была его … м,... женщина.

Эвелин на мгновение замерла, глаза расширились:

— Что? — выдохнула она. — Йенн освободил её лично? Как? Это… — она глубоко вздохнула. — Она его женщина?

— Так, миледи, — кивнул сэр Дональд. — Да, но теперь… сейчас там сэр Томас Фергюсон, не прошло и полгода как лорд уехал на войну. Айрен вышла за него замуж и уже родила дочку.

Эвелин с трудом сдержала недоумение и чуть нахмурилась:

— И что, этот сэр Томас тоже надеется на “особое” положение лорда? Или её ребёнок от Йенна?

— Нет, миледи, — твёрдо сказал сэр Дональд. — У вашего мужа нет бастардов.

Эвелин откинулась на спинку стула, глубоко вздохнула и взяла себя в руки.

— Поняла, — сказала она твёрдо. — сэр Дональд, немедленно подготовь документы. Долги с сэра Томаса Фергюсона должны быть взысканы. Никаких поблажек.

Она перевела взгляд на бумаги, затем снова на верного управляющего:

— Я хочу знать всё — от посевов и скота до мастерских и доходов с аренды.

Сэр Дональд кивнул, понимая, что перед ним не просто леди, а хозяйка, которая не потерпит хаос и безответственности, только удивился, как долго Эвелин не показывала свой характер и умения.

— Будет сделано, миледи, — сказал он. — Всё будет учтено, и каждый уголок хозяйства возьму под особый контроль.

Эвелин выпрямилась, чувствуя уверенность и решимость, которые раньше были разбросаны по кусочкам воспоминаний. Её взгляд стал твёрдым, как камень.

— Тогда начнём, — сказала она, и голос её звучал без тени сомнения. — Хозяйство Маккена должно работать четко и каждая монетка пойдёт на благо замка и людей.

И с этой мыслью она погрузилась в документы, сверяя цифры, составляя списки и строя планы — планы, которые должны были изменить порядок в её владениях раз и навсегда.

Прошло несколько недель. Замок постепенно приходил в порядок, как будто сама жизнь снова заполнила его стены. Эвелин упорно следила за чистотой: полы натирают до блеска, ковры выбивают, окна моют, в воздухе стоит запах свежего воска и травяных отваров.

Дети уже привыкли к распорядку: они ели куриные супчики, каши на молоке, подслащенные сахаром. Маленькие ручки тянулись к ложкам с радостью, и смех их наполнял зал, где ещё недавно была тревога. Эвелин играет с ними каждый день, сидя на полу, завлекая в шутки и игры, и ее сердце все больше наполняется радостью, ее мечта - дети, все это здесь и сейчас. А потом она шла в кабинет и садилась за свои дела.

— Сара, подними эту подушку, — сказала она Саре, застилающей кровать. — И проверь, все ли пуговицы на моём платье на месте.

— Всё хорошо, миледи, — ответила Сара, улыбаясь. — Дети едят с удовольствием. И одежда ваша — как с иголочки. И эти пуговки, это так удобно и красиво. А еще, эти ваши трусики, просто восторг! Вы такая умная миледи! Столько всего знаете и умеете!

Эвелин улыбнулась, глядя на себя в зеркало: новая одежда, аккуратные пуговицы, шторы на окнах и свеже застеленные кровати. Всё было красиво и удобно, и мысль о порядке радовала её.

Но Эвелин не могла не заметить состояние леди Фионы. Фиона, вне горячки, оставалась прикованной к постели. Её лицо было бледным, мышцы дрожали от боли.

— Мэг, — сказала Эвелин кухарке, когда готовила очередной отвар для леди Фионы — я боюсь, что это осложнение на почки. Ты что-нибудь замечала?

— Да, миледи, — сказала кухарка, наклоняясь к Фионе. — Она жаловалась на боль в боку и слабость. Я думаю… лучше пригласить бэн-лиис Мораг. Она сможет дать точный диагноз и назначить лечение.

— Бэн-лиис Мораг? — переспросила Эвелин, вспоминая, кого так называют. — Хорошо, сделаем так. Она скоро приедет?

— Её уже позвали, миледи, — кивнула Мэг. — И, думаю, приедет без промедления.

— Тогда подготовь комнаты и все необходимые вещи. Я хочу, чтобы леди Фиона получила помощь вовремя.

Эвелин осталась возле окна, наблюдая за двориком: дети играли, слуги бегали по делам, а сама она думала о здоровье леди Фионы и о том,что еще надо сделать, а также о том, что Роб задерживается с последнего своего набега, замок недостаточно охраняется.

— Мэг, — тихо сказала она, — заботься о Фионе, и следи за кухней. Мы должны быть уверены, что еда свежая, вода чистая, все блюда — безопасны. И сразу сообщай, если что-то пойдёт не так.

— Да, миледи, и миледи…

—Что Мэг?

—Эти ваши новые рецепты, это так вкусно и необычно. Я приготовила эти ваши блинчики своему старику, так он ночью так меня благодарил, прям вспомнили молодость.

Эвелин вернулась к своим планам: она проверяла, как распределены посевные, прикидывала новые постройки для хранения овощей, следила за детьми и их привычками, контролировала порядок в замке. Её мысли были ясны и сосредоточены.

— Сара, — сказала она, — через час проверим кладовые, потом осмотрим зерно и семена. И ни один мешок не уйдёт без моего взгляда.

— Как прикажете, миледи, — ответила служанка, улыбаясь. — Вы действительно держите всё в своих руках.

Эвелин решила проведать леди Фиону. Несмотря на слабость и боль, в глазах старой хозяйки ещё оставалось упорство. Она подошла к покоям, дверь была приоткрыта, Эвелин заглянула в дверь, леди Фиона была не одна.

Леди Фиона лежала в своей кровати, тяжело опираясь на подушку. Волосы растрёпаны, лицо бледное, но глаза всё ещё остро наблюдали за всем происходящим. Верная Агнес присела рядом, аккуратно поправляя одеяло.

— Агнес… — начала Фиона тихо, почти шёпотом. — Я… я испугалась. Не за себя, нет… — она сжала руки на простыне. — За внуков. За тех, кого я люблю больше всего.

— Госпожа… — мягко сказала Агнес, — я вижу, как тяжело вам вставать. Но вы уже совсем не одни…

Фиона глубоко вздохнула, глаза её блестели:

— Я видела, как упорна эта девка… Эвелин. Я думала, она не справится без меня, что замок рухнет, что дети не будут сыты и счастливы… Но… — она едва улыбнулась сквозь боль, — всё наоборот. Она оказалась хорошей хозяйкой, Агнес. Всё в порядке. Дети… внуки… живы, здоровы, накормлены, чисты. И я вижу… — она чуть присела на локте, тяжело глядя на служанку, — мне нравится, как она ведёт дела.

— Госпожа, — мягко проговорила Агнес, — вы принимаете её.

Фиона кивнула, медленно, со вздохом облегчения:

— Да… признаю. Она родила мне замечательных внуков, и… глубоко в душе… уже нет той злости. И я… — с трудом произнесла, — я готова довериться ей, Агнес. Я уже чувствую, что могу отпустить часть тревоги.

— Так и должно быть, госпожа, — тихо сказала Агнес, кладя руку на руку леди Фионы. — Вы видите: замок в надёжных руках.

Леди Фиона закрыла глаза, позволив себе облегчённо выдохнуть, и впервые за долгое время почувствовала, что тревога о внуках, о доме, о будущем — понемногу отступает.

— Пусть будет так… — прошептала она. — Пусть будет так…

Эвелин сделала шаг назад и прикрыла дверь.

Бэн - лиис Мораг.

В полумрак покоев тихо скользнула бэн - лиис Мораг — высокая, худощавая, с глазами цвета мха, в которых пряталась непреклонная мудрость — обвела взглядом леди Фиону. Она не только ощутила слабость тела, но и внутреннюю тревогу женщины, стоящей на грани: страх, который не был страхом за себя, а за внуков, их судьбу и продолжение рода.

— Леди Фиона, — голос Мораг звучал словно шелест сухих трав, — вы были близки к той грани, за которой уже нет возврата. Я чувствовала это, когда входила. Это не за вас, а за внуков — их жизнь держала вас на этой земле.

Леди Фиона вздрогнула, пальцы сжались в простынях.

— Я… я боялась… — шепотом, почти без голоса. — Боялась… потерять их.

— И именно это удержало вас, — сказала Мораг, и её взгляд проникал в самую глубь сознания. — Но вы нуждаетесь в уходе. Сила этой девочки спасла вас,—она кивнула в сторону Эвелин. — и теперь, пока вы не сможете вставать, она должна заботиться о вас.

Глаза леди Фионы смягчились, дыхание стало ровнее:

— Я думала, что она не справится… — её губы дрогнули, и она едва различимо улыбнулась. — Но она — показала себя хозяйкой. Сильная, заботливая… Она держит замок. И внуки — благословение. В глубине души я уже принимаю её… признаю…

Мораг медленно повернулась к Эвелин, и взгляд её стал не просто внимательным — пронизывающим, скользящим по мысли и душе:

— Леди Эвелин, я чувствую в вас нечто иное. Нам необходимо поговорить. Одним.

— Хорошо, идемте в кабинет, нам там никто не помешает.

Мораг двигалась тихо, почти скользя, её пальцы казались костлявыми, но каждое движение было точным, внимательным. Когда она подошла к Эвелин, воздух вокруг будто сжался — запах сухих трав, древних корней и дымка благовоний проник в лёгкие, оставляя лёгкую дрожь.

— Садись, девочка, — голос её звучал словно шелест засохших листьев под ногами, низко, почти шёпотом. — Нам нужно говорить в тишине, где ни одна душа не услышит.

Эвелин, сердце сжавшееся от тревоги и ожидания, села на тяжёлое кресло у камина. Огненные языки играли на стенах, и каждая тень казалась живой.

Мораг вынула из-под мантии старинный кубок, из серебра с потемневшими от времени гравировками, и наполнила его тёмно-зелёным настоем из трав. Пахло горечью, пряностью и чем-то старым, почти запретным.

— Выпей, — сказала Мораг, протягивая кубок. — Это не просто напиток, девочка. Он откроет вам дверь к памяти, к тому, что скрыто под слоем вашего сознания. Не бойтесь того, что найдете.

Эвелин взяла кубок. Жидкость обожгла язык и горло, но в то же мгновение ей показалось, что весь замок, вся память замка и её собственное тело будто затаились, слушая её дыхание.

Мораг присела рядом, и её взгляд был острым, почти пугающе проницательным:

— Чувствуешь это, да? — шепнула она, так близко, что дыхание её пахло сухими листьями и лесной сыростью. — Однако…, тебе больше лет и на много. Ты сильная, выносливая.Твоя душа слилась с её, и это дар, и испытание. Ты ведь видела сны, там … откуда ты пришла?

— Да, сны были, всегда перед чем-то значимым, особенным.

— Всё так, всё так.

— Ты их все вспомнишь, понимание придет, когда найдешь триединый амулет своего рода. В нём сила, знание и… судьба. И пока ты не найдешь его, твоя память будет неполной. Я вижу, что он рядом, рядом с тобой, но ты его не видишь.

Эвелин глубоко вдохнула. Сердце колотилось, кровь заиграла в жилах: страх и трепет смешались с решимостью.

— Я найду его, — сказала она твёрдо. — И я пойму, кто я… и зачем пришла сюда.

Мораг кивнула, и её взгляд был холодным и проницательным:

— Тогда начнётся ваше испытание, леди Эвелин. И помните: сила и знание приходят вместе с ответственностью. Ваш путь только начинается.

Эвелин осталась одна, кубок в руке ещё тёплый, а в сердце — одновременно страх и решимость, ощущение, что теперь её путь — не только путь хозяйки, матери, женщины, но и путь судьбы.

Она так и уснула в кресле у камина. И снился ей сон…