Снегурочка для босса

Глава 10

Сознание возвращалось обрывками, болезненными и неясными. Сначала пришло ощущение — странное, отчуждённое. Холод. Воздух, струящийся по коже, слишком обнажённой. Где было одеяло? Потом — запах. Не свежий утренний воздух, а густой, застоявшийся, сложный коктейль: дорогие духи с нотами сандала, перегар от шампанского, и под всем этим — стойкий, въедливый, непоколебимо откровенный запах секса.

Я застонала, пытаясь открыть глаза. Веки казались свинцовыми, голова гудела тяжёлым, тупым пульсированием — классическое похмелье, но в тысячу раз хуже. Это было похмелье не только от алкоголя, но и от чего-то другого. От чрезмерности. Солнечный свет, резкий и бесцеремонный, пробивался сквозь щель в тяжёлых шторах, рассекая полумрак и выхватывая из темноты детали, которые мой мозг отказывался складывать в картину.

Шёлк. Подо мной был шёлк, холодный и скользкий. Я лежала на боку, абсолютно голая. Кожа щеки прилипла к наволочке. Я медленно, с огромным усилием, приподняла голову.

Комната… это была не моя комната. Это был огромный номер-люкс. Высокие потолки, панорамные окна с видом на заснеженный город, роскошная, но холодная мебель в стиле хай-тек. На полу валялась одежда, вернее, её остатки. Мое платье Снегурочки, которое подруга так тщательно выбирала для корпоратива, было скомкано и заброшено кресло, одна бретелька висела, оборванная. Рядом — смятая мужская рубашка, ремень, разбросанная обувь.

Память билась, как пойманная птица, о стекло. Фрагменты. Блеск хрустальных бокалов. Танец. Слишком близко. Шёпот у самого уха, от которого по спине пробежали мурашки. Поцелуй возле двери его номера — жадный, сломя голову, с языком и вкусом шампанского. И дальше — только вспышки, как те самые фейерверки за окном. Прикосновения, которые обжигали. Голос, хриплый и властный, произносивший моё имя. Боль, смешанная с невероятным наслаждением. Ощущение полной потери контроля, растворения, капитуляции.

Я села на кровати, и мир на мгновение поплыл. Каждая мышца в теле ныла с непривычной, глубокой болью. Особенно бёдра, внутренняя поверхность. Я свесила ноги с высокого края кровати, и взгляд упал на кожу. На бледной коже бедер четко выделялись отпечатки пальцев — большие, синевато-багровые, как тюбиньки. Я коснулась одного — он был слегка болезненным. Напоминанием. Жестоким и неоспоримым.

«Александр…» — его имя само сорвалось с губ, шепотом, полным ужаса и какого-то острого, запретного стыдливого восторга.

Где он? В комнате было тихо. Слишком тихо. Только отдалённый гул города за окном.

Я обхватила себя руками, пытаясь согреться, почувствовать хоть какую-то опору. Что я наделала? Мы — он. Это было немыслимо. Это был провал карьеры. Это была катастрофа.

Но когда я закрыла глаза, чтобы отогнать панику, вместо мыслей о рабочих отчётах и служебной этике перед внутренним взором вновь вспыхнули образы. Его тень над собой. Холод стены на голой спине. Его рычащий голос: «Ты моя, Лиза. Навсегда». И моё собственное тело, отвечавшее ему, предательски, страстно, забывшее обо всём на свете.

Я встала, пошатываясь, и сделала несколько шагов по холодному паркету к огромному зеркалу в золотой раме. Отражение было чужим. Растрёпанные волосы, размытая тушь под глазами, придававшая лицу вид разорённой мадонны. И следы на шее — тёмные, яростные отметины, которые не скрыть даже самой высокой горловиной. Я прикоснулась к ним пальцами. Они горели.

За дверью ванной вдруг послышался звук льющейся воды. Потом — лёгкий пар, просочившийся из-под двери, и знакомый, острый запах его туалетной воды.

Он здесь. Он не ушёл.

Сердце заколотилось с новой, бешеной силой. Ужас и предвкушение сплелись в один тугой, горячий клубок внизу живота. Что теперь? Что я скажу ему? Что он скажет мне? И что будет, когда мы выйдем из этой комнаты обратно, в мир, где он — Александр Валерьевич, а я — просто Лиза?

Я стояла перед зеркалом, голая, дрожащая, с метками его страсти на коже и хаосом в душе, понимая только одно: Новый год наступил. И всё, что я знала о себе, о нём, о наших границах, осталось в том старом году, сгорев дотла в пламени этой безумной, невозможной ночи.

А что будет дальше — я не знала. И это незнание было самым страшным и самым пьянящим из всех ощущений.

Когда дверь ванной вдруг резко открылась, я подскочила. Было неожиданно так сразу увидеть его — не смущённого, не сонного, а собранного и внимательного, будто он уже несколько часов наблюдал за мной сквозь стену.

Он стоял в проеме, опираясь о косяк, свежий, властный, абсолютно осознающий эффект своего внезапного появления. Его взгляд скользнул по мне, по моей взъерошенной влажной шевелюре, по красным следам на коже, по дрожащим рукам. В его глазах не было ни капли смущения — только спокойный, аналитический интерес, перемешанный с тем самым тлеющим огнём, который вспыхнул прошлой ночью.

— Ты уже встала, — констатировал он, и в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая нота удивления, быстро растворённая в привычной уверенности. Он сделал шаг внутрь, и пространство комнаты, сжалось до размеров клетки. — Прости. Думал, что тихо веду себя.

Он приблизился, и я инстинктивно отпрянула, чувствуя, как холод кафеля впивается в оголённую спину. Его взгляд пристально остановился на самых заметных отметинах — отпечатках пальцев на бёдрах, тёмном синяке у ключицы.

— Прости за эти следы, — сказал он голосом, в котором извинение звучало как формальность, ритуал, а не истинное раскаяние. Он протянул руку, словно желая коснуться одного из них, но я дёрнулась, и он замер, его губы тронула почти невидимая улыбка. — В пылу момента... Я, пожалуй, перестарался. Давай я помогу тебе помыться. Одна ты вряд ли все увидишь.

Его слова, такие обыденные и такие чудовищно интимные в этом контексте, пронзили меня током. Помочь помыться? После всего? Это было слишком. Это стирало последние границы, превращало ночную горячечную ошибку в нечто продолжающееся, обслуживаемое, почти бытовое. Ужас и стыд слились в один комок в горле.

— Нет! — вырвалось у меня, голос звучал хрипло и неестественно громко в тишине номера. — Я... я сама. Всё в порядке.

Не дожидаясь его реакции, я рванулась вперёд, проскочив в узкий просвет между ним и дверью. Я влетела в помещение ванной и захлопнула дверь душевой, нащупав пальцами маленькую, хлипкую защёлку. Щелчок прозвучал жалко и неубедительно, но он означал хоть какую-то преграду.

Я прислонилась лбом к прохладной плитке, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Дыхание сбивалось. По ту сторону двери царила тишина. Я ждала — ждала, что он постучит, что он что-то скажет, что дверь откроется под напором его плеча.

Но вместо этого, через шум собственной крови в ушах, до меня донёсся звук. Низкий, бархатный, абсолютно уверенный в себе смех. Он был тихим, но от этого — ещё более весомым и всепонимающим. В этом смехе не было злобы. Была насмешка, лёгкая и снисходительная, над моей паникой, над моей попыткой отгородиться хлипкой защёлкой от того, что уже произошло.

Этот смех говорил больше, чем любые слова: «Беги, если хочешь. Но ты уже здесь. И ты уже моя».