Снегурочка для босса

Эпилог

Прошло несколько недель, прожитых на грани двух реальностей. Ледяная тишина офиса, где каждый взгляд коллег ощущался как ожог, и раскалённый хаос его присутствия, стиравший все границы. Моя «крепость» — та уютная, наивная иллюзия отдельной жизни — пала тихо и без пафоса. Не под натиском осады, а от внутреннего опустошения.

Всё решила одна ночь. После его визита, стремительного и всепоглощающего, квартира наполнилась не запахом его кожи, а чем-то худшим — абсолютной, физической пустотой. Звук захлопнувшейся двери отозвался в тишине не просто уходом. Это было отсечение. Я осталась в вакууме, где даже воздух казался слишком жидким, чтобы дышать. И эта тишина заговорила. Она шептала о его дыхании, которого нет, о тепле его тела, которого не хватает, о весе, который давил не на матрас, а на саму душу. Тоска стала осязаемой, как туман, проникающий в каждую щель.

Я не боролась. Просто встала. Включила свет, и его холодный поток осветил не комнату, а руины моего сопротивления. Механически, без единой мысли, я стала сгребать вещи в ту самую кожаную сумку — его подарок, ирония судьбы. Каждое платье, каждый кусок кружева был не вещью, а гвоздём в крышку гроба моей старой жизни.

Ночное такси, молчаливый охранник, мягкий подъём лифта — всё казалось частью какого-то ритуала. Я стояла у его двери, костяшки пальцев белели от напряжения на ручке сумки. Звонить не пришлось. Я просто набрала код — тот самый, на который ворчала, что это слишком, слишком рано. Дверь отъехала беззвучно.

Он ждал. Стоял в полумраке прихожей, с бокалом виски в руке, будто только что оторвался от созерцания ночного города. Его взгляд скользнул с моего лица на сумку. Ни тени удивления. Ни торжества. Только медленное, глубокое, почти животное удовлетворение в глазах хищника, который никогда не сомневался, что добыча выбьется из сил и сама ляжет к его ногам.

Он вынул сумку из моих окоченевших пальцев, отшвырнул её в сторону одним точным движением. Руки, тёплые и твёрдые, взяли меня за лицо, пальцы впились в волосы у висков. И поцелуй… Боже, этот поцелуй. Он не брал, не завоёвывал. Он впитывал. Как будто через губы, через касание языка он пытался втянуть в себя саму мою суть, убедиться, что это не мираж, что я здесь, что я сдалась. В нём была жадность, нетерпение и какая-то первобытная, всепоглощающая нужда.

Когда он оторвался, его лоб прижался к моему.

— Всё, — выдохнул он хриплым шёпотом, и в этом одном слове была вся вселенная. Конец и начало. Приговор и помилование. — Ты дома.

Больше я в свою квартиру не возвращалась. Никогда.

А в офисе напряжение, и без того зашкаливающее, теперь стало чем-то физическим, закаленным и опасным. Факт моего проживания с ним стирал последние призрачные границы. И наше скрытое пламя жаждало вырваться наружу даже здесь, среди стекла, бетона и строгих костюмов.

Однажды, после совещания, затянувшегося далеко за полночь, он вызвал меня к себе «для сверки цифр». Этаж был пуст, лишь дежурные огни бросали синеватые тени. Войдя, я застала его за столом, погружённого в документы.

— Закрой, — бросил он, не глядя.

Я щёлкнула замком. Звук был невероятно громким в тишине.

Только тогда он поднял голову. В его глазах не осталось ничего холодного. Там бушевал знакомый, все сжигающий шторм.

— Подойди.

Я сделала шаг. Второй. Он встал, и в следующее мгновение его руки уже были на мне. Жёсткий захват запястья, резкий разворот, и мои бёдра ударились о холодный край массивного стеклянного стола. Бумаги полетели на пол с шелестящим хрустом. Его ладонь, грубая и стремительная, задрала мою юбку, когтями сорвала с меня колготки вместе с тонким шелком трусиков. Холод стекла обжёг оголённую кожу.

— Александр, нельзя… — успела я выдохнуть, но он уже был за моей спиной, его тело прижалось вплотную, а пальцы расстёгивали его ремень.

— Можно всё, — прорычал он прямо в ухо, низко и властно. — Потому что это — моё.

Он вошёл резко, одним глубоким, разрывающим толчком, вырвав из моей груди сдавленный, хриплый стон. Ладони скользнули по гладкой поверхности стола. За гигантским панорамным окном безмолвно горел ночной город — немой, равнодушный свидетель нашего падения. Каждое его движение, каждый удар бёдер о столешницу отдавался глухим, неприличным стуком. Он наклонился, губы прильнули к моей шее, зубы сжали кожу в болезненном, властном укусе.

— Знаешь, что сводит меня с ума? — прошептал он, и его слова плыли в такт яростным толчкам. — Когда ты на совещании смотришь на меня такими невинными глазами, произносишь умные слова… А я в этот момент вижу тебя вот так. Раскрытую. Дрожащую. Мою.

Его рука ворвалась под блузку, грубо сжав грудь, заставив меня выгнуться от смеси боли и невыносимого наслаждения. Я кусала губу до крови, пытаясь заглушить стоны, но они вырывались сами — дикие, прерывистые, бесстыдные. Он ускорился, его дыхание спёрлось, ритм стал хаотичным, животным. В этом была запретная, опьяняющая грязь — заниматься этим здесь, где завтра будут подписывать многомиллионные контракты, где витает дух власти и денег.

Он довёл меня до края стремительно и безжалостно, зажав ладонью рот, чтобы в крике не узнали мой голос. А когда моё тело затряслось в конвульсиях, его собственное наслаждение накрыло с низким, победным стоном, горячим потоком изнутри.

Мы замерли, пригвождённые к столу, слушая, как тяжёлое дыхание выравнивается. Потом он отстранился, поправил брюки, его лицо уже было маской спокойствия. Лишь в уголках губ играла тень тёмного, глубокого удовольствия. Он поднял с пола мои изорванные колготки и бросил их на стол.

— Через десять минут у выхода.

И он вышел, оставив меня одну среди хаоса документов, с дрожащими коленями и диким блеском в глазах, отражающихся в тёмном стекле. Это было порочно, унизительно до слёз. И от этого пылало так, что мир казался чёрно-белым, кроме алого пятна стыда и восторга у меня в груди.

Дома же, в его стерильно-совершенном пентхаусе, страсть принимала другие формы. Здесь не нужно было торопиться или скрываться. Здесь он мог позволить себе роскошь медленного, тотального распада моей воли.

Как-то, вернувшись под утро, он застал меня спящей на диване. Я проснулась не от звука, а от прикосновения. Он сидел на полу, его пальцы, тёплые и невесомые, уже расстёгивали пуговицы моей пижамы.

— Не спим, — констатировал он тихо, и это был закон.

Я что-то пробормотала про усталость, но тело уже выгибалось дугой, предательски откликаясь на каждый его жест.

Он не стал раздевать меня полностью, лишь раздвинул полы ткани, обнажив кожу. Его поцелуи начались с рёбер — медленные, влажные, исследующие. Он тратил на это вечность, словно составляя карту каждой родинки, каждого мурашка. Потом губы поползли ниже, к животу, оставляя за собой влажные тропинки. А когда его язык, твёрдый и безжалостно точный, нашёл ту самую, сокровенную точку между моих ног, мир перевернулся. Я вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи, но он не ускорялся. Он изучал. Менял ритм, давление, угол, внимательно следя, как мое тело вздрагивает, как стонет, как теряет рассудок. Он доводил меня до самой грани, до рыдающего, невыносимого напряжения — и останавливался, заставляя повиснуть в пустоте, в мучительном, сладком предвкушении.

И только тогда, когда я уже готова была молить о пощаде, он скидывал с себя одежду и входил в меня. Не спеша. Мучительно медленно, заставляя почувствовать каждый миллиметр своего вторжения. Он смотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было просто страсти. Было слияние. Поглощение.

— Всё твоё — моё, — прошептал он, и это звучало как самая древняя, неоспоримая истина. — Каждая клетка. Каждая мысль. Каждый стон.

И он начинал двигаться, сохраняя тот же неспешный, сокрушительно глубокий ритм. Это был не секс. Это было священнодействие, ритуал обладания, где каждое касание, каждый вздох были частью единого целого. Оргазм, когда он нахлынул, был не взрывом, а долгим, вселенским извержением, смывающим с меня всё — имя, прошлое, саму память о том, что я когда-то была кем-то отдельным.

А бывало иначе.

Мы могли поссориться за ужином из-за ерунды — и через мгновение уже катались по холодному кафелю кухни, в яростной, немой борьбе, где в ход шли зубы, царапины, боль, смешанная с диким, соревновательным желанием. Кончали, истекая потом, с синяками и ссадинами, задыхаясь, но не отпуская друг друга.

Пока что я поняла только одно…

Жизнь с ним — это был вечный свободный полёт в урагане. Никаких полутонов. Только лёд публичного презрения и адская жара его объятий. Крепость рухнула. И я не жалела. Потому что в этом пожаре я наконец-то узнала, что значит — быть живой. Настоящей. Его.