Только (не) ты

Глава 20

От лица Марка

Мы с Ритой снова не ограничиваемся сексом на полу. Продолжаем и в ванной, только там больше орально, потому что презервативы я на этот раз с собой не захватил, а ночные мы все использовали уже. Хотя кончать ей в рот куда приятнее, чем в резинку, конечно. Тем более что она совсем не против, а очень даже за, что лишь усиливает ощущения. Нам взаимно нравится вкус друг друга.

С Ритой я могу предаваться страсти сутки подряд, но всё-таки наступает момент, когда мы уже сидим в одежде у неё на кухне на диванчике, уплетая оставшиеся роллы из доставки. Часть из них раньше побывала на её теле, откуда я с удовольствием ел. Хотя никогда не стремился повторять тупые сцены из кино, ведь в жизни оно обычно не так чистенько и красиво получается. Хотя с этой девочкой вышло даже лучше. Вкуснее однозначно.

Рита устало приваливается головой к моему плечу, прижимая ладонями мои обнявшие её руки.

— Что дальше? — она чуть поворачивает голову, пытаясь заглянуть мне в глаза.

Неожиданно, что спросила. Хотя я, конечно, сразу улавливаю, о чём.

Улыбаюсь, подтягивая Риту к себе ещё ближе.

— Меня к тебе тянет, — говорю, как есть, и целую шелковистые волосы. — Не только физически. Сопротивляться не хочу.

Лаконичный ответ, ведь едва ли выражает хотя бы четверть того, что я испытываю. Мне есть что терять, есть от чего отказываться, есть чем жертвовать, и от этого непривычно страшно. Хочется защитить, сохранить, развить то хрупкое и одновременно мощное, что происходит между нами. И впервые это так — у меня бывали и долгие отношения, и взаимопонимание тоже было, но всё же с Ритой иначе. Ощутимо уловимая разница, хоть и тонко всё.

— Я могу сказать то же самое, — судя по голосу, Рита улыбается.

Конечно, ей достаточно и того, что я уже сказал. Было бы странно, если бы мы в любви другу другу тут признаваться начали. Всё только начинается, но уже значимо. Знаю, что для обоих.

— Значит, теперь мы вместе, — подытоживаю, потеревшись щекой о её волосы.

Сам себя не узнаю. Ведь и вправду рад ответу, который вроде бы очевиден был. И простые вещи кажутся чуть ли не волнительными.

Но мне это нравится.

Да и Риту, кажется, прорывает, пусть и иначе, чуть ли не отчаянно как-то. Она вдруг сжимает в кулаке мою футболку в кулаке, сильнее прижимаясь ко мне щекой.

— Ты должен знать, что в ночь перед тем, как ты сорвал нам свадьбу, я мучилась от желания сделать то же самое, — надрывно проговаривает, щекоча мою шею своими губами. — Думала, как это провернуть, боялась, что этим жизнь себе разрушу… Я рада, что ты решил эту проблему сам.

Она так искренне и даже трогательно об этом говорит, что я впервые за всё это время понимаю, что девочка и вправду разрывалась между выбором, причём даже думая, что я циничный и бесчувственный. Не могу осуждать её за то, что до конца шла — прекрасно понимаю, что Дима не оставил бы ей другого выбора. Но Рите явно было непросто. Такая роль для неё нетипична. И ведь я мог понять это и раньше.

А значит, мы и раньше могли решить всё иначе… Без всей этой конфронтации и унизительного разговора при маме.

Ближе притягиваю к себе Риту, бережно обнимая. Нет смысла предаваться сожалениям о случившемся или об упущенных пяти лет. Куда важнее настоящее. Оно реально, и оно в наших руках.

Всегда жил под таким девизом, но, кажется, только сейчас в полной мере понимаю, как много это значит.

Но, похоже, девочка в моих объятиях пока не чувствует такого же умиротворения. Она ещё в прошлом, и чтобы вытащить всё оттуда окончательно, придётся ещё поговорить. Теперь уже не в формате игры — серьёзно, как, наверное, не пробовал ни с кем. Но с ней готов на любые эксперименты.

Рита обнимает меня, как-то отчаянно, по-детски, прижимаясь всем телом и шмыгая носом:

— Я цеплялась за слова Димы о тебе… Ты извини, но он вправду много плохого тебе говорил, врал, видимо, чтобы я настроилась против тебя. В общем, я внушала себе, что ты плохой, но один только вечер с тобой заставил меня сомневаться в этом.

Ага, тот самый вечер, во время которого я на диктофон записал её доверчивые стремления ко мне.

Порывисто обнимаю Риту ещё крепче, а потом и вовсе пересаживаю к себе на колени. Она ещё извиняется, сообщая мне, что брат много лишнего ей в уши вливал. Как будто я не знаю, что это в его стиле, и как будто до сих пор могу чувствовать что-то по этому поводу. Уже давно принял, как факт. Не бешусь же, когда дождь на меня льёт. Вот и попытки изменить Диму ни к чему. Может, что-то в его голове щёлкнет, когда усерднее работать будет, что он уже вынужден делать по договору. Но не особо на это рассчитываю. Всё равно братец знает главное — попытки зарываться на меня ему же боком выйдут.

— Но в ту ночь… Ну, перед тем, как ты соврал свадьбу… Я вдруг поняла, что Дима обманывал и меня, говоря о тебе, и тебя, не сообщив о смерти отца. И всё это тупо из-за завещания, — Рита поджимает губы, качает головой и прячет лицо у меня на груди. — Я бы хотела, чтобы у меня хватило смелости отказаться от всего ещё до того, как ты завёл эту тему.

— На тебя слишком многое навалилось, — ласково глажу Риту по спине. — Серьёзная работа, где ты одна из самых молодых сотрудниц, выполняющих такой объём. Подозреваю, что из-за финансовых обязательств, тянуть которые тебе приходится одной и не по своей вине. Конечно, это всё изматывает, да ещё и давление от Димы… Я тебя ни за что не виню, и мне жаль, что мы не решили это раньше и иначе.

Хотел добавить, что все её кредиты я завтра же оплачу, но решаю, что скажу лучше, когда это уже сделано будет.

Говорю мягко, но уверенно, чтобы слова действительно пробрались в её сознание, убедили максимально. Слишком уж совестливая у меня девочка оказалась, как бы ни пытался думать иначе. И слишком многое на неё и вправду навалилось.

В подтверждение этих мыслей чувствую, как на футболку капает что-то обжигающе горячее, и резко поднимаю её лицо к себе, заглядывая в покрасневшие глаза Риты. Действительно плачет.

Мне незнакомы чувство бедности или отчаяния, те, что, по сути, унижают человека, заставляют его чувствовать себя чуть ли не менее достойным, чем остальные, у кого есть средства и возможности. Мне не узнать, каково это, когда близкому нужна медицинская помощь, а денег на неё не хватает. Мне почти никогда не приходилось экономить — так, лишь в детстве немного, прежде чем отец поднялся. Но моя экономия предполагала скорее чуть меньше игрушек и развлечений, а не лишение того, что должно быть базовым для каждого.

Но при этом я так чётко понимаю вдруг, что Рита пережила, когда ещё совсем молоденькой девочкой, с института, была вынуждена порхать по подработкам, параллельно учась чуть ли не лучше всех, чтобы открыть себе больше дверей. Вижу в её глазах. И сердце неожиданно щемит — будто котёнка у меня на глазах на улицу выбросили.

От смеси сочувствия с гордостью, как Рита справилась и сколького уже смогла добиться, сложно продолжать держать паузу. Но и что сказать, не знаю. А потому лишь осторожно наклоняюсь к её губам и прикасаюсь своими, попутно стирая слёзы подушечками пальцев. Она замирает лишь ненадолго, но совсем скоро отвечает, а там и втягивается, вытесняя лишние мысли и позволяя это сделать мне. Поцелуй получается таким медленным и тягуче сладким, что, кажется, мы максимально погружаемся друг в друга. Чувствуем не только движения, касания и ласки, но и настроем пропитываемся. Чутко улавливаем каждую тонкую грань.

А потому я знаю, что больше ничего добавлять не нужно — Рита себя прощает. Она плакала не только из-за моего понимания и принятия ситуации, но и от всего пережитого, где была вынуждена каждый день быть настолько сильной, что почти потеряла себя настоящую. Спряталась за маской непрошибаемой карьеристки. Но я каждый раз её возвращаю, раскрываю максимально. Что пять лет назад, когда девочка неопытной была и скромницей, стесняющейся своих желаний, что сейчас, когда заигралась в независимость. Срываю маски. И буду, потому что мне нужна именно Рита — настоящая, какая есть… Моя.

И ради этого я готов даже снять собственную маску. Тем более что она немного похожа на её. Маска «я справлюсь со всем сам, мне никто не нужен, меня ничто не заденет».

Как бы не так.

Это ведь всё не сегодня именно случилось. Похоже, Рита давно незримо вросла в меня, проникла в каждую клетку тела, доводя до наслаждения и отчаяния одновременно. Обновляла. Делала почти безумным. Соблазняла. Разве можно отказываться от этого? От Риты, которая, кончая, распалила так, что дала гораздо больше эмоций, чем в почти любом другом сексе в моей жизни? Ошибкой было уйти тогда с Полиной, чуть ли не сбежать из той комнаты, выгнав нужную девочку раньше положенных полчаса, лишь бы не вкрадывалась в моё сознание так глубоко.

И ведь всё равно это не помогло. Пять лет мы сами того не понимая врастали друг в друга. Держались на расстоянии, строили свои жизни, возможно, даже не вспоминали — но никак не получали долгожданного ощущения правильности, удовлетворения, наполненности и насыщенности.

— Ты говорила, что у меня неважные отношения с семьёй, — неожиданно вспоминаю, когда наши губы расстаются. — Это не так, но я правда привык держать дистанцию. Наверное, потому что на мне чуть и не с детства много ответственности. Я думал, что быть сильным — значит быть жёстким, но теперь понимаю, что это неправда. Сила как раз в умении чувствовать, а не закрываться от этого, — усмехаюсь. — Но живу я не на Рублёвке не потому, что хочу быть подальше от Димы и мамы, а потому что из центра проще добираться в каждую нужную точку, а разъезды по офисам у меня чуть ли не каждый день.

Рита чуть ли не заворожённо и слегка неверяще смотрит на меня. Не ожидала таких откровений явно. И уж тем более не думала, что вспомню её слова из той игры в мамином доме.

Но я помню и даю понять, что мне важно всё. Что я тоже готов по-другому. Быть открытыми — это и уязвимость, и сила одновременно. Это то, без чего близости не быть. А Рита мне близка, причём уже, даже когда мы только начинаем познавать друг друга.

С ней всё легко и приятно. В том числе и это.

Извернувшись, она становится между моих ног и, прислонившись к моему лбу своим, хрипло проговаривает:

— У тебя отличные отношения с семьёй. Твоя мама к тебе прислушивается и доверяет, знает, что ты её любишь, и хочешь, как лучше для всех. А Дима… Может, ещё поумнеет. В конце концов, он не дал мне волчий билет при увольнении, хотя я была уверена, что даст.

Ухмыляюсь тому, как мило она стремится меня «утешить» и уверить, что всё хорошо. Я и сам всё это знаю, но киваю. И не буду ей говорить, что братец как раз уже составлял о ней самые отвратные характеристики, какие только мог придумать, но я остановил и надавил. Сам тогда не понимал, почему. Решил, что мелочно это.

Но в любом случае, мне скорее пофигу, исправится Дима или нет. Вообще, самое неблагодарное дело, которое только можно представить — вечно тащить на себе тех, кто в эгоизме и высокомерии тонет. Будь это даже родной брат. Пусть своей жизнью живёт, зла я ему не желаю, но и быть воспитателем или нянькой не собираюсь.

— Убедила, — уверенно подытоживаю, обнимая Риту и прижимая к себе ещё сильнее.