Тридцать восемь квадратов (СИ)

Глава 12. После

Такси ехало через ночной город. Маша сидела у окна, глядя на огни, размытые слезами. Она не плакала — просто слезы текли сами, тихо, беззвучно. Водитель молчал, не задавал вопросов.

Когда машина остановилась у подъезда, Маша вытерла лицо, расплатилась, вышла. Поднялась на четвертый этаж. Ключ дрожал в руке, пока она открывала дверь.

Квартира встретила темнотой. Маша не включила свет. Прошла внутрь, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол.

Тридцать восемь квадратов тишины.

Она сидела в прихожей, все еще в платье и туфлях, и не могла пошевелиться. Внутри было пусто. Странно, болезненно пусто. Будто вырезали что-то важное и не зашили рану.

Пятнадцать лет за одним столом. Пятнадцать лет в одной жизни. А теперь — разные стороны. Они там, она здесь. Они семья, она одна.

В дверь постучали — тихо, осторожно.

— Маша? — голос Лены. — Ты дома?

Маша не ответила. Не могла.

— Маша, я слышу, ты там. Открой, пожалуйста.

Тишина.

— Хорошо. Я буду сидеть здесь, у двери. Пока ты не откроешь.

Прошла минута. Две. Маша слышала, как Лена действительно села по ту сторону двери — послышался шорох, вздох.

— Знаешь, — заговорила Лена сквозь дверь, — когда я вернулась домой после развода — после того, как подписали все бумаги — я три дня не выходила из ванной. Серьезно. Сидела в пустой ванне, закутавшись в одеяло, и смотрела в стену. Родители ломились в дверь, умоляли выйти. А я не могла. Потому что если выйду — значит, это правда. Значит, все кончено.

Маша закрыла глаза, слушая.

— Но знаешь, что меня вытащило? — продолжала Лена. — Мама сказала сквозь дверь: "Лен, я принесла твой любимый торт. Медовик. Буду есть одна, если не выйдешь". И я подумала — черт, я же люблю медовик. И вышла. Села с ней на кухне, съела три куска и проревела до утра. А она просто сидела рядом, гладила по голове и молчала.

Маша открыла глаза, посмотрела на дверь.

— У меня нет медовика, — тихо сказала она.

— У меня тоже нет, — ответила Лена. — Но есть вино. И мороженое. И я. Это считается?

Маша встала, открыла дверь. Лена сидела на полу в домашних штанах и старой футболке, с пакетом в руках.

— Привет, — она улыбнулась. — Можно войти?

Маша кивнула, отступила. Лена вошла, закрыла дверь. Посмотрела на Машу — на размазанный макияж, на красную помаду, превратившуюся в пятна, на платье, мятое и перекошенное.

— Плохо было?

— Пусто, — ответила Маша. — Мне было пусто.

Лена кивнула, прошла на кухню. Достала из пакета бутылку красного, две ложки и литр пломбира.

— Тогда будем заполнять. Вином, мороженым и разговорами. Идет?

Они сидели на полу кухни — почему-то именно на полу было удобнее — и ели мороженое из банки двумя ложками, запивая вином из бокалов.

— Расскажи, — сказала Лена.

И Маша рассказала. Про то, как вошла в ресторан и все замерли. Про взгляд Саши — удивленный, почти восхищенный. Про Киру, которая пыталась говорить с детьми и не знала, о чем. Про Никиту, который сорвался и ушел. Про Еву, которая задула свечи с фальшивой улыбкой. Про то, как она обняла их и ушла, зная, что это конец.

— Ты молодец, — сказала Лена, когда Маша закончила. — Ты пришла. Ты показала, что не сломалась. Это победа.

— Не похоже на победу, — Маша зачерпнула мороженое. — Похоже на поражение. Я потеряла их. Всех.

— Ты не потеряла, — Лена покачала головой. — Никита звонит каждый день. Ника приезжает. Даже Ева пишет. Они не исчезли. Просто теперь по-другому.

— А Саша?

— А Саша сделал выбор, — спокойно ответила Лена. — И это его право. Больно, несправедливо, но право. Маш, он не любил тебя. Не так, как должен был. Ты знаешь это.

— Знаю, — прошептала Маша. — Всегда знала. Но надеялась, что со временем... что если я буду достаточно хорошей, достаточно нужной...

— Нельзя заставить любить, — Лена взяла ее руку. — Никак. И дело не в тебе. Ты была прекрасной. Ты сделала для них больше, чем они заслуживали. Но Саша любил Киру. Всегда. А ты была... комфортом. Заменой. И это его проблема, не твоя.

Маша кивнула, вытирая новые слезы.

— Мне сорок пять. Я одна. У меня тридцать восемь квадратов и работа учителя. Это все, что у меня есть.

— Неправда, — возразила Лена. — У тебя есть дети, которые тебя любят, даже если запутались. У тебя есть работа, которую ты любишь — я видела, как ты говоришь о литературе, глаза горят. У тебя есть я — пусть мы знакомы всего месяц, но я уже считаю тебя подругой. И у тебя есть ты сама. Целая, живая, свободная. Впервые за пятнадцать лет.

— Свободная, — повторила Маша. — Звучит страшно.

— Сначала страшно, — согласилась Лена. — Потом становится хорошо. Обещаю.

Они доели мороженое, допили вино. Лена помогла Маше переодеться, смыть макияж. Уложила ее в кровать, накрыла одеялом.

— Спи, — сказала она. — Завтра будет легче.

— Откуда знаешь?

— Не знаю, — честно ответила Лена. — Но надеюсь. За обеих.

Когда Лена ушла, Маша лежала в темноте и смотрела в потолок. Телефон завибрировал — сообщение от Никиты.

"Прости за вечер. Я не сдержался. Но то, что я сказал — правда. Ты для меня больше, чем просто папина жена. Всегда была."

Потом от Ники: "Спасибо, что пришла. Я знаю, как тяжело. Люблю тебя."

От Евы: "Маша, прости, что все так вышло. Я хотела, чтобы было хорошо. Но получилось... не очень. Можно я приеду? Просто поговорить. Только мы с тобой."

От Алины: "Алиса хочет к тебе в гости. Мы можем приехать в воскресенье?"

Маша читала сообщения, и что-то теплое разливалось внутри. Не заполняя пустоту, но делая ее чуть меньше.

Она написала всем коротко: "Спасибо. Я в порядке. Созвонимся."

Потом положила телефон и закрыла глаза.

Завтра воскресенье. Выходной. Можно поспать подольше. Можно выпить кофе с Леной. Можно просто полежать в тишине тридцати восьми квадратов.

Можно начать привыкать к новой жизни.

Медленно, шаг за шагом.

Без Саши. Без большого дома. Без иллюзий.

Но с собой.

И это было началом.

Прошло две недели. Маша вошла в новый ритм. Работа, курсы по субботам — она записалась, и это оказалось хорошим решением. Лекции отвлекали, новые методики увлекали. Познакомилась с парой коллег из других школ, обменивались опытом.

Никита приезжал по воскресеньям — привозил Алину и Алису. Малышка научилась говорить "Ма-ма" и тянулась к Маше ручками. Алина пекла пироги, они пили чай, говорили о мелочах. О жизни, которая продолжалась.

Ника приходила по средам, после пар. Они готовили вместе ужин, смотрели сериалы, болтали. Ника рассказывала о университете, о мальчике, который ей нравится, о ссорах с Евой. И иногда, иногда спрашивала осторожно: "Маш, а ты не жалеешь?"

"О чем?" — отвечала Маша.

"Что ушла."

И Маша думала, прежде чем ответить. Жалела ли? О потерянных годах — да. О детях, которые теперь на расстоянии — да. О доме, который обустраивала пятнадцать лет — нет. О Саше — нет.

"Не жалею, что ушла, — говорила она. — Жалею, что не ушла раньше."

С Евой они встретились в кафе. Девушка пришла бледная, с красными глазами.

— Мама уехала, — сказала она сразу, без прелюдий.

Маша замерла с чашкой в руке.

— Как уехала?

— Неделю назад. Сказала, что ей нужно время разобраться в себе. Что она поторопилась с возвращением. Что любит нас, но... не готова. — Ева всхлипнула. — Опять. Она опять ушла.

Маша протянула руку через стол, взяла ее ладонь.

— Мне жаль, солнышко.

— Никит был прав, — Ева вытерла слезы. — Ты говорила об этом. Что она снова уйдет. Когда устанет. А я не слушала. Я хотела верить, что на этот раз будет по-другому.

— Это нормально — хотеть верить, — тихо сказала Маша. — Она твоя мать.

— А ты кто? — Ева посмотрела ей в глаза. — Для меня. Кто ты?

Маша помолчала. Хороший вопрос. Кем она была? Не матерью — не родной. Не мачехой — слово звучало холодно. Просто... Машей. Женщиной, которая была рядом. Которая любила, не требуя называть себя мамой.

— Я та, кто любит тебя, — ответила она. — Просто. Без ярлыков.

Ева заплакала — сильно, навзрыд. Маша встала, обошла стол, обняла ее. Они так и сидели в кафе — две женщины, обнявшиеся, плачущие. Официанты деликатно отводили взгляд.

— Не уходи, — прошептала Ева сквозь слезы. — Пожалуйста. Мне нужна ты.

— Никуда не уйду, — пообещала Маша. — Я здесь. Всегда буду здесь.

Вечером того же дня позвонил Саша. Первый раз.

— Маша, — голос был усталым, сломленным. — Можно мне приехать? Поговорить.

— Зачем? — спросила она.

— Мне нужно... я должен объяснить. Извиниться. Я...

— Саша, ты уже сделал выбор, — перебила Маша. — Объяснять поздно.

— Она ушла, — тихо сказал он. — Кира ушла опять. И я понял, что совершил ошибку. Что ты... ты была лучшим, что было в моей жизни. А я...

— Нет, — остановила его Маша. — Нет, Саш. Я не была лучшим. Я была удобным. Была заменой. И ты это знал. Всегда знал.

— Маша, пожалуйста...

— Мне пора, — она посмотрела на телефон. — Удачи тебе. Правда. Береги детей.

Она отключилась, не дав ему договорить. Потом заблокировала номер. Не из злости. Из самосохранения.

Ей не нужны были его объяснения. Его попытки вернуть то, что разрушил сам.

Ей нужен был покой.