Тридцать восемь квадратов (СИ)

Глава 2. Трещина

По лестнице спускалась Ника — босиком, в старой футболке Никиты и домашних шортах, с растрепанными волосами и заспанным лицом. Она зевала, не глядя по сторонам, и уже открыла рот, чтобы попросить Машу сварить кофе покрепче, когда замерла на последней ступеньке.

Взгляд девушки метнулся от Маши к незнакомой женщине в гостиной. Секунда тишины. Две. Три.

— Мама? — голос Ники дрогнул, стал тонким, детским.

Кира шагнула вперед, и на ее лице расцвела улыбка — искренняя, широкая, материнская.

— Никочка... Боже, как же ты выросла. Ты совсем взрослая.

Ника стояла как вкопанная, переводя взгляд с Киры на Машу и обратно. Пальцы вцепились в край футболки, комкая ткань. Маша видела, как девочка — нет, уже не девочка, девушка — пытается понять, что происходит, что чувствовать, как реагировать.

— Ты... — Ника сглотнула. — Ты вернулась?

— Вернулась, солнышко. — Кира сделала еще шаг. — Я так по вам скучала. По всем. Можно я тебя обниму?

Ника не двинулась с места. Ее взгляд снова метнулся к Маше — быстро, ищущий, словно спрашивающий разрешения или объяснения. Маша хотела что-то сказать, но горло сдавило, и она лишь беспомощно прижала ладони к бокам халата.

В этот момент сверху донесся другой голос — уверенный, звонкий:

— Ник, а где моя синяя кофта? Я точно помню, что она...

Ева появилась на площадке второго этажа, в наушниках, со смартфоном в руке, и тоже замерла, увидев картину внизу. Она медленно сняла наушники, опустила их на шею.

— Что происходит? — спросила она, оглядывая всех троих.

Кира развернулась к ней, и в ее глазах блеснули слезы.

— Евочка... Моя девочка.

Ева спустилась по лестнице медленно, осторожно, словно боясь, что видение исчезнет. В отличие от младшей сестры, она всегда была более сдержанной, более закрытой. Маша помнила, как тяжело давались Еве первые годы — она не хотела принимать новую женщину в доме, отталкивала попытки сближения, молчала за ужином, пряталась в своей комнате. Потребовалось почти три года, чтобы девочка начала оттаивать, и еще два, чтобы впервые случайно назвать Машу мамой, а потом расплакаться от собственных слов.

— Мама, — повторила Ева, остановившись рядом с сестрой. Голос был ровным, но Маша слышала в нем напряжение. — Это... неожиданно.

— Я знаю. — Кира вытерла уголки глаз. — Я должна была предупредить, позвонить. Но я так боялась, что вы не захотите меня видеть, что...

— Пятнадцать лет, — перебила Ева. — Пятнадцать лет ты не была здесь.

— Я знаю, Евочка. И я готова все объяснить. Готова... — Кира запнулась, посмотрела на Машу, потом снова на дочерей. — Я вернулась, чтобы все исправить. Быть с вами. Я так много потеряла, но теперь...

— Где папа? — резко спросила Ника, и Маша поняла, что девочка пытается удержать ситуацию под контролем, найти опору.

— Он на работе, — тихо ответила Маша, и все три женщины посмотрели на нее. Впервые за эти минуты она заговорила, и голос прозвучал чужим, отстраненным. — Вернется поздно.

— Ты позвонишь ему? — Кира повернулась к Маше, и в ее взгляде было что-то требовательное, словно она уже вернула себе право распоряжаться в этом доме. — Скажешь, что я здесь?

Маша сжала кулаки в карманах халата.

— Это не мое дело, — произнесла она, удивляясь собственной холодности. — Вы можете позвонить сами.

Повисла неловкая пауза. Ева и Ника переглянулись, и Маша видела в их глазах растерянность. Они не знали, как себя вести, что чувствовать. Ника всегда была более открытой, эмоциональной — Маша видела, как девочка борется с желанием броситься к матери и страхом быть отвергнутой снова. Ева держалась настороженно, но в уголках ее глаз тоже блестели невысохшие слезы.

— Я... мне нужно собираться, — вдруг сказала Маша, и ее голос показался ей громким в тишине гостиной.

— Ты работаешь? — Кира вскинула брови, будто удивленная.

— Да. Учителем. — Маша развернулась к лестнице, не глядя ни на кого. — Девочки, завтрак на плите. Разогрейте в микроволновке.

Она поднялась наверх, чувствуя на себе взгляды. В спальне — их с Сашей спальне, хотя последние месяцы казалось, что они живут в ней как соседи — Маша закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Руки тряслись.

Она прошла к шкафу, достала строгую блузку и юбку, которые носила в школу. Автоматически, не думая, начала одеваться. Сегодня у нее было три урока литературы в восьмых классах, потом классное руководство. График скользящий — то первая смена, то вторая. Сегодня повезло: можно было уйти из дома и не возвращаться до вечера.

Телефон завибрировал. Маша посмотрела на экран — сообщение от коллеги, напоминание о педсовете на следующей неделе. Она ответила коротко, убрала телефон.

Внизу послышались приглушенные голоса — Кира что-то рассказывала, девочки отвечали неуверенно, осторожно. Маша села на край кровати, сжав руки в замок.

Пятнадцать лет.

Пятнадцать лет она вставала в этом доме, готовила, убирала, стирала. Пятнадцать лет она была рядом, когда Ника болела ветрянкой и плакала по ночам. Когда Ева впервые влюбилась и вернулась домой с красными глазами, потому что мальчик предпочел другую. Когда Никита получил первую зарплату и неловко протянул Маше букет цветов, пробормотав «спасибо за все».

Она не родила их. Не могла родить — врачи поставили диагноз еще в первом браке, и это стало причиной развода. Ее первый муж хотел своих детей, и Маша не могла ему этого дать.

А потом появился Саша — усталый, растерянный мужчина с тремя детьми и сбежавшей женой. Он не обещал любви, не обещал счастья. Он просто сказал: «Мне нужна помощь. Я не справляюсь один».

И Маша согласилась. Потому что думала, что это ее шанс — быть матерью, быть нужной, быть частью семьи.

Теперь настоящая мать вернулась.

Маша встала, подошла к зеркалу, поправила волосы. Лицо смотрело на нее усталое, с морщинками у глаз и губ. Сорок пять лет. Не старая, но уже не молодая. Кира выглядела моложе — ухоженная, уверенная, красивая.

Она взяла сумку, документы, телефон. Спустилась вниз. В гостиной Кира сидела на диване между дочерьми, держала их за руки и что-то взволнованно рассказывала. Ника плакала, уткнувшись маме в плечо. Ева сидела прямо, но ее пальцы крепко сжимали ладонь Киры.

Маша прошла мимо, к выходу. Никто не обернулся.

Она надела туфли, накинула плащ. Рука легла на ручку двери.

— Маша, — вдруг окликнула Ева.

Маша обернулась. Девушка смотрела на нее через всю гостиную, и в ее глазах было что-то похожее на извинение.

— Ты... ты вечером будешь?

— Буду, — ответила Маша. — После шести.

Она вышла и закрыла за собой дверь.

Дождь усилился. Капли били по лицу, холодные, безжалостные. Маша шла к остановке, не оглядываясь на дом, в котором прожила пятнадцать лет.

На дом, который никогда не был ее домом.