Тушью по акварели (СИ)

Глава 9 Ярослава

Я была благодарна Светлане, что она настояла на прогулке. Это была поистине прекрасная идея. Я физически утомилась, морально отвлеклась. Напряжение постепенно спало. И это только благодаря прогулке. Если бы мы сразу вернулись в отель, как предлагал Яр, ой Ярослав Иннокентьевич, то я просто бы сидела в своей комнате и накручивала свои нервы до невозможности. И не известно бы как потом спала. А так, я вырубилась, едва вышла из душа и коснулась головой подушки. Провалилась в сон, как всегда, без сновидений.

Утро было ранним. Но чувствовала себя отдохнувшей. Привела себя быстро в порядок, и вышла в общую комнату. Там я натолкнулась на сонного и хмурого Ярослава Иннокентьевича. Он стоял в махровом халате, босиком, с его волос стекали капли воды и струились по красивой мужественной шее, прячась за ворот халата. В руках он держал чашку с блюдцем, от которой разносился на всю комнату аромат кофе. Балконная дверь была открыта, и моим первым поровым было выбежать туда. Но я себя остановила.

— Доброе утро, Яся, — осмотрел он меня с ног до головы, потом еще раз из-за края чашки, потом отхлебнул из нее и поставил на столик на колесиках, — угощайся, я попросил завтрак в номер.

— Зачем? Я могла и спустится, — почему-то смутилась я, но уже не так сильно, как это делала вчера. Будто притупилось что-то внутри.

Но все равно, завтрак в номер — слишком интимное что-то, как мне показалось тогда. Да и сам Ярослав Иннокентьевич, казался в это утро каким-то не таким, я не знала, куда деть глаза, неправильно все было. Но взбрыкивать и бежать в свою комнату не хотелось.

Присела на край дивана, с открытой балконной двери повеяло утренним ветерком.

— Ясь, давай поедим, — слегка устало произнес босс, и сел передо мной на край журнального столика, и по привычке широко расставил колени, от чего полы халата распахнулись.

На секунду мне показалось, что он надел его на голое тело. Но уверяться в своих умозаключениях не стала, подняла взгляд в потолок.

— Ярослав Иннокентьевич, сдвиньте ноги, пожалуйста, — произнесла тихо, мне было очень неловко.

Но я заострила внимание, что это были новые чувства, точнее не так, они были чистые. Без примеси паники. Как это могло бы быть с другим мужчиной, да будь на его месте тот же Вилен Иванович, я бы, наверное, уже корчилась в припадке или нависла бы над унитазом. Это меня поразило, и в какой-то степени обрадовало. «Не ужели терапия работает?» — метнулась в голове мысль.

— Ты так обрадовалась тому что я без трусов? — неуверенно уточнил начальник, — хочешь, и халат снять могу?

— Не-ет, — тут же закричала я, как кипятком ошпаренная и выставила для чего-то руку вперед.

— Ну, нет, так нет, пусть будет пикантностью, — пожал плечами начальник и встал со своего места.

Но на другое так и не сел, просто расхаживал по комнате, и пытался что-то мне сказать. Я так боялась сделать что-то не так, испортить, усложнить что-то в своей жизни, что катастрофически не хотела никаких разговоров и обсуждений.

— Ярослав Иннокентьевич, давайте поедим? Правда. Сегодня Вилен Иванович звал в «поля», — показала кавычки в воздухе пальцами, — так что не знаю, когда придется пообедать.

— Да, ты права Ясь, давай поедим! — согласился устало мужчина, и посмотрел на меня с невыразимой тоской и болью.

От этого взгляда я чуть не провалилась сквозь все этажи этой гостиницы. Я и подумать не могла, что могу кому-то причинить такие неудобства и боль.

— Садитесь вон там, — указала я на кресло, которое стояло около балконной двери, напротив него стол и еще одно кресло, — Я за вами поухаживаю, схватилась я за ручки столика на колесах.

Мужчина безропотно сел, развел привычно колени, но тут же свел их. Но я успела мельком туда заглянуть. Зачем не знаю, но почему-то мне стало интересно каких размеров у него член. Сама себе надавала мысленных подзатыльников и расставила то, что привез нам официант, на столе. Села напротив начальника, открыла крышку — клош и приступила к завтраку.

Ярославa

— Вот, — провел впереди руками Вилен Иванович, — здесь, мы планируем детскую площадку. Надо что-то уникальное, грандиозное, чтобы мамы и такие пары как вы, — глянул он на мой плоский, еще и урчащий вдобавок, так как было время ужина, а мы еще не обедали, живот, — кто еще только собирается обзавестись потомством, могли тут гулять, и чтобы дети звали их именно сюда. Понимаете? По-хорошему это место должно работать как реклама. Ну, стратегию вы поняли, а как это будет выглядеть уже вам решать, Ярослава, — опять он глянул на мой живот, — да и сама ты, деточка, недавно еще на таких играла. Вспомни, что ты делала, и чтобы хотела делать.

Мужчины отошли. А я никак не могла побороть воспоминания, которые нахлынули на меня и не хотели уходить.

Последний раз я играла на такой площадке, когда мне было лет девять. Это было последнее посещение таких мест с радостью. Но вспомнилось мне не последнее посещение. А редкие моменты моих прогулок с отцом.

«— Ох, какая у вас внучка хорошенькая, — сказала как-то милая девушка, гуляющая с карапузом, — такие глазки смышлёные, щечки.

— Это мой папа, — тут же возмутилась я.

На тот момент я не понимала, как люди не видят, что это вовсе не дедушка, а мой самый настоящий, любящий папа ходит со мной по площадкам. Он даже периодически бегал со мной. Лазил там, где это позволяло сооружение, смеялся задорнее любого дяденьки, который сидел на лавочке и лениво оглядывал окрестность.

Я радовалась каждому моменту. Он учил меня играть в игры, которые сам когда-то играл, рассказывал о всем вокруг. Я могла задать любой вопрос и получить на него ответ. Мы разглядывали жучков. Поднимали с асфальта палочкой червей после дождя и уносили их на газон. А еще… Это он научил меня рисовать. Сначала мы рисовали мелками на асфальте. У него получались картины, а я не могла повторить и простых фигур ровно. Потом он стал меня учить рисовать красками. Для этого в доме появились разные их виды.

— Видишь, — сказал он однажды, нарисовав невесомую картину акварелью на листе, — этот рисунок настолько воздушный, как будто и нереальный. Размытый. Настолько нежный, что хочется его уточнить, — в этот момент он подвинул баночку с тушью и пером в ней.

— Нет, — закричала я, и стала махать руками над рисунком.

— Что ты глупая, черная краска не портит ничего, она лишь делает ярче. Выделяет важные моменты, расставляет акценты. Как в жизни, понимаешь?

Я замотала головой. Я тогда ничего не понимала. Но я очень боялась, что рисунок будет испорчен сумрачной черной краской.

А папа взял в руки перо, стряхнул с него лишнее и стал проводить линии.

— Видишь, стало все ярче, выделилось главное, так и в жизни, Яська, никогда не бойся черных полос. Они не портят жизнь, вносят акценты, выделяют для тебя нужное. Ты начинаешь ценить и видеть важное. А за черной, — опять макнул он в баночку с тушью свое перо, — за черной полосой придет светлая. И ты будешь ей рада. А если будет только светлое все. То будет, как на этом рисунке, все размыто и нечетко. А так, смотри, что получилось.

Отец убрал перо от листа, взял в руки тряпку и стал обтирать тушь. Я не смотрела, как он писал, а разглядывала его, пока он говорил. И когда взглянула на рисунок, была очень удивлена. Он действительно был другой — четкий, яркий, с главными моментами.

— Папа, — только и смогла произнести я.

С тех пор мы немного гуляли, больше рисовали дома. На улицу ходила со мной мама. Я не понимала, почему так. Мне хотелось и дальше играть на площадках с отцом. И он сдался. Опять стал ходить. Мы не обращали внимания на разговоры про дедушку. До тех пор, пока я не пошла в первый класс.

Я так хотела пойти в школу, что не могла дождаться первого сентября. В классе я училась лучше всех. Слушалась учителя, просто смотрела ей в рот. Я так полюбила эту женщину, искренне. С большим удовольствием шла на уроки. Отвечала у доски с восторгом. Делала любую общественную работу, если просили. Даже немного занималась с отстающими. Появились друзья. И мне уже было дискомфортно слушать вопросы про то, что мой папа такой старый. И я гуляла больше с мамой.

С папой мы стали общаться только дома. По-прежнему, рисовали, читали, смеялись и играли. Закончился первый класс. Отзвенело лето. Я находилась на таком подъеме, что во второй класс опять бежала. Мне не терпелось увидеть учителя. Опять пообщаться с друзьями. Узнать новое. Так я бы и закончила его, но…»

— Ясь, ты дрожишь? — вырвал меня из воспоминаний голос начальника.

Повернулась к нему лицом, пытаясь сфокусироваться.

— Все хорошо? — уточнил ласково он, наклоняясь почти к моему уху.

— Эх, заморозим девчонку, сегодня весна напоминает, что она не лето! — рассмеялся искренне Вилен Иванович, — давайте сворачиваться. Завтра еще будет день. Опять поедем в «поля», — сделал в воздухе кавычки заказчик, — а на сегодня отдыхайте.

Ярославa

Начальник был взволнован, но вопросов не задавал. Я не хотела разговаривать, поэтому в такси села на заднее сидение, и уставилась в окно. Стали мелькать деревья и люди за окном, погружая в транс и опять вытягивая из подсознания старые воспоминания.

Тот день я, наверное, никогда не забуду. Начался карантин. Все люди сели по домам. А мы с папой только радовались, нам было очень весело вдвоем. Уроки делались быстро. Мама вкусно готовила. А мы много играли и рисовали. В один из таких «счастливых» дней, я решила нарисовать портрет нашей семьи. И как это делала папа, выделить основное тушью. Но сделала неловкое движение, и баночка перевернулась. Ее содержимое растеклось по столу и задело рисунок. Я очень расстроилась. Но папа, как всегда, не унывал.

— Не беда! Высохнет, поправим. Смотри, какой красивый получился. Или перерисуешь новый, — еще раз оглядев процент черного пятна на рисунке, добавил папа.

А на следующий день он слег. Мы с мамой вызвали скорую. Его увезли. И больше я его не видела. Он долго лежал в больнице, куда маму не пускали. А меня и подавно. А потом у него остановилось сердце. «В семьдесят, это вам не в семнадцать, мы с молодыми не знаем что делать? А тут…», — нервно выдал врач, когда мы приехали с мамой в больницу за вещами и свидетельством о смерти.

— Эх, у него такое пятно на легких было! — в спину нам крикнула какая-то женщина, мы с мамой обернулись, — Тут приговор конкретный, — сказала женщина в медицинском костюме, пронося пачку снимков, — Мужайтесь. Ваш отец не единственный у нас. Сегодня много придут за справками.

Нас такие слова не подбодрили. Я даже не стала спорить, что мама его жена, а не дочь. Мне было очень страшно, я не представляла, как буду жить без него. Кто будет мне опорой и поддержкой. С кем мы будем шутить и рисовать. Мама была настолько нежной, настолько хрупкой, и как потом оказалось слабой, что я даже и не думала, что мы можем прожить с ней вдвоем.

В тот день я рыдала и не могла успокоиться. Мама и не пыталась меня поддержать. Сама была как тень. Она настолько потерялась, что если бы не соседи, которые стали руководить процессом похорон, то не знаю, как бы мы его похоронили.

— Ох, Ясенька, — обняла меня соседка у холмика, — Ты, моя золотая, что же с тобой будет! Это ведь только часть беды. Как же ты, сокровище, выстоишь?

Я тогда не вслушивалась в слова соседки, но остальная часть беды не заставила себя ждать. И пришла так стремительно, как ее не звали и не ждали.

— Я сказал тебе, блядина, собирай свое отродье и вали отсюда, — услышала я, придя из магазина с хлебом.

— Куда я пойду? — причитала мать, стоя на коленях перед мужчиной, который был примерно ее возраста, — Это же сестра твоя, как ты можешь?

— Не рассказывай мне сказки, что он мог тебе заделать? Он был старик, — кричал мужчина, — вот от кого родила, к тому и вези.

— Я не нагуляла, она его дочь, ну хочешь, тест сделай! — кричала и плакала мать, цепляясь за руки незваного гостя.

— Зачем я буду тратить деньги? Тут и так все ясно! Выметайтесь! Даю месяц! — выдал холодным тоном мужчина и оттолкнул от себя маму, она не устояла на коленях и упала на спину, по пути стукнулась об край стола головой.

— Мама, — взвизгнула я, влетая в комнату, — уходите! — орала, что есть мочи на мужчину, — И не приходите больше никогда, я в полицию позвоню! — верещала я, обнимая маму, у которой сочилась кровь, стекая по волосам.

— Это ты от сюда сваливай, причем быстрее! Это мой отец, и моя теперь квартира! — выплюнул зло мужчина, развернулся и хлопнул входной дверью.

Я помогла маме встать, она рыдала как ненормальная. Я пыталась успокоить, но она никак не успокаивалась.

— Мама, мамочка, милая, — гладила я ее по израненной голове, — все будет хорошо! Папа говорил, что придет белая полоса. Мы обязательно справимся.

— Что ты городишь! — выдала она, скривившись, — Он выставит нас за дверь. Мы пойдем побираться.

— Ты чего? Кто это? — удивилась словам матери.

— Это твой брат. Он, в отличие от тебя, рожден в официальном браке. А вот ты, — мать замолчала, а потом заплакала с удвоенной силой.

Потом вперемешку с всхлипами я узнала, что хоть меня отец и усыновил, признав права отцовства, но мы все равно тут никто, так как мама не прописана и не являлась официальной женой. Отец не хотел ссориться с сыном и принял условия, которые он выдвинул, что жить он может с кем угодно, а вот женой должна оставаться только его покойная мать. Так они и жили. Меня нажили. Да вот вырастить не судьба.

В тот вечер я резко повзрослела, как мне казалось. Казалось, потому что это были еще цветочки.»

— Приехали! — раздался, как набат в голове голос начальника, сфокусировала взгляд, он стоял предо мной с протянутой рукой, опираясь на открытую дверь такси.

Инстинктивно подала ему руку, выбираясь из салона автомобиля.

— Холодная, — сжал мою ладонь и посмотрел в глаза, — ты и правда замерзла?

— Замерзла и устала! Давайте ужинать и спать! — прохрипела я, измотанная воспоминаниями.