Тушью по акварели (СИ)

Глава 15 Ярослава

Стою у окна в нерешительности. Что дальше? Рассказывать все? Или пора сворачивать все эти разговоры? По-хорошему — сворачивать. В кухне сидят посторонние мне люди. Они не причем. Да и что это изменит, если они будут знать все обо мне. Но внутри было состояние, что вскрыли какой-то огромный, старый, болезненный нарыв, и если его не излить весь, то меня, скорее всего, просто разорвало бы. Во всей этой ситуации жалко было старушку. Она так радовалась тому, что я нашлась. Отдала мне письмо, думала, наверное, что сделала мне благо. Я хорошо ее помнила все детство. Веселая, жизнерадостная, безумно добрая бабушка Маша. Она часто сидела со мной, играла. Я почему-то первое время в детском доме очень ее ждала. Думала, она заберет меня себе. Когда этого не случилось, ненавидела ее, что не сделала так, как я очень ждала. А потом просто вспоминала с теплотой, как единственного живого человека на этой земле, который был ко мне добр просто так. И вот разочаровывать старушку не хотелось, и молчать не моглось.

— Папа пишет, что я талантливая художница… — все-таки продолжила свой рассказ я, наплевав на осторожность и жалость к окружающим, мне нужно было выговориться, просто жизненно необходимо, — да уж. Святослава была талантливой певицей. И в результате перестала петь. Но обо всем по порядку. Я очень хотела дружить с этой загадочной девочкой с больным взглядом. А она нет. Чтобы иметь больше преференций, вкусностей, и шансов на то, что тебя облагодетельствует меценат, нужно было чем-то заниматься. Я решила вернуться в живопись. Вас, Мария Степановна я ждать перестала, — все-таки уколола зачем-то старушку, — и стала обустраиваться в новой для меня среде.

— Я, правда, очень старалась, — тут же отозвалась хозяйка квартиры, — но пойми, у меня возраст, я одна. Да и родственных уз у нас с тобой не было и нет. Мне никто тебя не дал. А психолог этого детского дома посоветовала не рвать тебе душу, и ни приходить, ни тревожить. Дать привыкнуть к новой жизни. Что толку, если бы я приходила и уходила. А ты бы оставалась там?

Пожала только плечами. Может быть, было бы все совсем не так. Может быть, у меня был бы человек, который меня любил. И я бы не искала любви у других. Просто знала бы. Что есть баба Маша, ей меня не дадут, но она любит, приходит по выходным. И тогда все бы сложилось иначе…

— Я долго рисовала. Святослава никак не шла на контакт. Она ни с кем не шла. Вела себя отстраненно. Но однажды, меня сильно подставили девочки, ее ровесницы. Мне грозило наказание. Да еще и все смелись. Взрослые работники тоже ждали от меня определенных действий, которые на меня навешали из-за безотказности. В общем, в один непрекрасный момент я не смогла вынести всю нелюбовь своих сверстников, ответственность возложенную взрослыми и несправедливость этого мира. В результате чего случился первый мой нервный срыв. Меня поместили в изолятор. И там я находилась три дня. Обращались со мной хорошо. Но из-за одиночества было невыносимо. Единственная, кто пришла ко мне тогда, была Слава. Она принесла мне кисти, краски и бумагу. А еще долго гладила по голове, и пела колыбельные. Пела так, как никогда мне никто не пел. Мы тогда плакали с ней в голос, а потом пели, но больше пела Святослава, потому что получалось у нее невероятно красиво и трогательно. Она тогда первый раз спасла меня. Точнее тогда она спасла мою душу.

Немного приостановилась, так как пересохло горло. Оглянулась к столу, за ним сидели бледный и напряженный Ярослав и бабушка Маша, которая глотала беззвучно слезы и виновато качала головой. Подошла к ним, взяла со стола чашку с остывшим чаем. Вылила его в раковину и налила себе новый. Бросила туда лимон. Размешала тихо ложкой и вернулась к окну.

— После того дня, Святослава немного со мной общалась. Даже иногда улыбалась. Когда я старалась ее рассмешить. А еще она дала мне совет: «Перестань любить и верить тем, кто никогда не полюбит тебя. Перестань нравиться, не выполняй чужих просьб, и обязанности не исполняй. Никто, слышишь, никто не оценит». И постепенно я перестала так себя вести. Мне стало легче, высвободилось много времени. Я могла больше заниматься живописью. Жить стало интереснее. Так бежали год за годом. Все одинаковые, как один. Я стала уже похожа на девушку. Точнее не так. Мне исполнилось четырнадцать. Чуть-чуть проклюнулась грудь. И я стала больше думать о том, что выгляжу, не так женственно, как мои сверстницы. Потому что худая, маленькая, и не расту. Я к тому моменту уже давно училась в художественной школе, много рисовала. И папа прав, очень любила акварель. А еще любила дополнять ее тушью. Эти рисунки нравились руководству школы и детского дома. И в один прекрасный момент, мои работы были показаны тому меценату. Что так и продолжал приезжать и радовать детей.

Прервалась на то, чтобы перевести дух, выпить глоток чая. Это случилось шесть лет назад. Но будто вчера. Все так остро и живо.

Ярославa

— В один из приездов, — решила поскорее рассказать всю историю моего падения до конца, чтобы не мучить ни себя, ни Ярослава, ни бабу Машу.

В тот момент, когда я поняла, что после окончания моего беглого рассказа, у меня не останется никакого шанса на то, что мы будем вместе с моим начальником, так сильно кольнуло под сердцем, что невольно согнулась. Испугалась своих чувств. И с еще большим остервенением стала воскрешать в памяти события тех, минувших, лет.

— «Добренький» дядечка подозвал меня к себе, — продолжила начатое, — и попросил, вглядываясь в моё лицо, чтобы я что-нибудь нарисовала при нем. Мне быстро принесли все принадлежности. И я села писать. Акварельный набросок получился очень красивый и достаточно быстро. Я увлеклась творчеством и не замечала ничего вокруг. И когда ужа потянулась к туши, чтобы завершить рисунок, меня кто-то сильно толкнул в спину, и я пролила ее. Черное пятно расползалось по рисунку, а я впала в ступор. Ведь когда-то давно, перед тем, как папу положили в больницу, то же самое, что и в тот день, случилось с моим рисунком дома. Рисунок невозможно было спасти, как и папу. Я испугалась, что, может быть, это опять знак. Только я не могла понять, кого я еще могу потерять? Ведь больше никого не осталось. Но я слишком хорошо думала о судьбе и не подразумевала, что можно отнять не только настоящее, но и будущее.

Дальше говорить было сложно. Перед глазами мелькали сцены из того дня.

«— Вот растяпа! — слышался девичий, полный желчи голос, — Какая ей выставка? Она с красками-то управиться не может!

— Ой, Ярослава! Что ты наделала! Твоя судьба решалась. А ты! — заголосила директор детского дома, которая все время вилась вокруг статного, ухоженного, но сильно немолодого мужчины.

— Видимо, еще надо подрасти и повзрослеть, чтобы рассматривать такие широкие перспективы, — помогала мне вытирать стол и комментировала психолог.

А я совершенно была раздавлена. По спине бегали мурашки наперегонки с холодком. Руки стали подрагивать, как и веки. В глазах скопились непроизвольные слезы. Я держалась, как могла. Но могла я не очень-то и многое.

— Иди сюда, — распахнул руки мужчина, который ждал моего рисунка, а вместо этого получил мельтешение и бесконечное жужжание окружающих, — Детка, маленькая девочка, — гладил уже по моей голове он, а я сама не понимала, как оказалась в его объятьях, вдыхала дорогой парфюм и горько плакала».

От воспоминаний передернуло. Стало противно. Даже к горлу подкатил рвотный ком. Но подавила нервный импульс. Еще раз отхлебнула чай и продолжила.

Ярослав

С каждым словом, произнесенным Ярославой я становился все более и более напряженным. Мне уже хотелось громко кричать: «Хватит». Будто, если бы я крикнул это, то все то, что описывает эта девушка, не случилось бы с ней. Но она описывала то, что уже пережила. И я тогда не был рядом. Вообще никого не было, кто бы поддержал, утешил. А еще лучше, помог избежать этого всего. И внутри меня стал нарастать огромный ком негодования и неприязни к родителям Яси. Я не мог контролировать себя. И никакая логика не спасала. Я внутри обвинял их. Я ненавидел их за то, что бросили эту нежную, такую хрупкую, добрую девушку одну в жестоком, беспринципном мире. Что не уберегли. Не смогли ее защитить от всех бед и грязи, что свалилось на ее юную головку.

А еще я очень боялся узнать всю боль, что пережила девушка, потому что мне казалось, что в тот момент когда она договорит до конца, у нас уже не останется шансов быть вместе. Просто не единого.

И вместо того, чтобы закончить разговор, схватить Ясю и увезти в номер, там зацеловать и сказать, что никогда ее не оставлю, сидел и слушал дальше. Понимая, что не могу, просто не могу такое обещать. Ведь я, правда, как и ее родители смертен, могу оказаться невезучим, а еще не вездесущим, и много других обстоятельств. Еще я не слишком терпелив, избалован, и не переживал каких-то сильных потрясений. Смогу ли я принять не просто Ясю, а Ярославу со всей её болью. Мысли и чувства сплетались в немыслимые узлы, давили на мозг и сердце. Изводили. А Ярослава между тем продолжала разговор.