Ты - моя тишина! (СИ)

Глава 23

К вечеру напряжение после дневной сцены немного спало. Ровно в шесть Кирилл снова был у поликлиники. Аня вышла, уставшая, но её лицо озарилось, как только она его увидела.

— Поехали домой? — спросил он, открывая перед ней дверь её же машины.

— Не сразу. Хочу… погулять. Если ты не против. В парк.

Он кивнул. Просто быть рядом с ней было уже чудом.

Парк был засыпан снегом, подсвеченным фонарями. Они шли медленно, её рука в его руке, в тёплой варежке. Он привык двигаться бесшумно, но теперь подстраивал шаг под её неторопливую походку.

— Холодно? — спросил он, заметив, как она ёжится.

— Немного. Но это приятно.

Они прошли мимо небольшого киоска с горячими напитками и выпечкой. Аня загорелась:

— Ой, глинтвейн пахнет! И пряники! Давай купим?

Он, немного ошарашенный такой простой просьбой, достал деньги и купил два бумажных стаканчика с дымящимся глинтвейном и медовый пряник в форме звезды. Аня взяла свой стаканчик, с наслаждением согревая ладони, и сделала маленький глоток.

— Ммм, вкусно! Попробуй! — она протянула ему свой стаканчик.

Он смущённо отстранился.

— Я не…

— Давай же! Это согревает! — она настаивала, и в её глазах светился озорной огонёк.

Он, покоряясь, осторожно пригубил. Тёплая, пряная жидкость обожгла губы. Он кивнул.

— Неплохо.

— Вот и славно! — засмеялась она, довольная, и отломила кусочек пряника. — Открой рот!

Он, уже смирившись с её настойчивой заботой, позволил накормить себя. Пряник был твёрдым и сладким.

Дальше по аллее они вышли к небольшому деревянному домику с вывеской «Тир». Стекла были запотевшими, из-под двери струился тёплый свет.

— О, тир! Давай зайдём? Ты же умеешь стрелять! — потянула она его за рукав.

— Это не стрельба, — с лёгким пренебрежением сказал он, но без прежней суровости.

— Ну пожааалуйста! Выиграй мне что-нибудь! — Она смотрела на него с такой мольбой, что ему стало стыдно за свою строгость.

— Ладно.

Он толкнул дверь. Над ней звякнул колокольчик. Внутри было натоплено, пахло пылью, маслом и порохом (скорее, воспоминанием о нём). За стойкой дремал пожилой мужчина. На стенах висели пневматические винтовки, в конце зала тускло светились мишени.

— Молодые люди, пострелять? — оживился хозяин.

Кирилл кивнул, заплатил за серию выстрелов. Взял в руки винтовку. Оценил вес, баланс, посмотрел в прицел. Качество было получше уличного, но всё равно игрушечное. Он сделал три пробных выстрела, привыкая. Две мишени упали.

— Неплохо, парень, — буркнул хозяин. — Но главный приз — тому, кто все десять собьёт.

Кирилл не ответил. Он перезарядил винтовку, приложился. И дальше началось почти нереальное: ровный, методичный выстрел — падение мишени. Ещё выстрел — ещё падение. Он стрелял не быстро, а с холодной, гипнотической точностью. Между выстрелами была абсолютная тишина, нарушаемая только щелчком спускового крючка и глухим ударом пульки. За десять секунд все десять мишеней лежали.

Хозяин вытаращил глаза. Аня захлопала в ладоши, забыв про стаканчик с глинтвейном.

— Да ты… снайпер, что ли? — пробормотал старик.

— Что-то вроде, — сухо ответил Кирилл, ставя винтовку на стойку.

— Выбирай приз, красавица, — вздохнул хозяин, указывая на полку с плюшевыми игрушками.

Аня выбрала большого, ужасно безвкусного, но очень пушистого белого медвежонка в синем шарфике.

— Вот! Мой полярный защитник! — радостно сказала она, прижимая игрушку к груди. — Он будет напоминать мне о тебе. Холодный снаружи, но мягкий внутри.

Кирилл смотрел на неё, и в его глазах таял последний лёд. Ради такого выражения счастья на её лице он был готов хоть каждый день стрелять в этих уток.

Он отвёз её домой, к её квартире в тихой панельной пятиэтажке. Заглушил мотор, но не выходил.

— Спасибо за сегодня, — тихо сказала она. — За всё.

— Не за что, — ответил он, глядя прямо перед собой.

— Кирилл… — она положила руку ему на рукав. — Останься. Переночуй. На диване. Я… я не хочу, чтобы ты уезжал. Ещё нет.

Он повернулся к ней, его лицо было серьёзным.

— Анна, это не совсем правильно. Твои соседи… репутация…

— Какая репутация?! — она почти рассердилась. — Я взрослая женщина. Я врач. Я хочу, чтобы человек, который мне дорог, был рядом. После всего, что сегодня было… Мне просто спокойнее, когда ты рядом.

Он молчал, борясь с собой. Принципы твердили одно. А сердце — другое. И сердце, подкреплённое её просящим взглядом, победило.

— Только на диване, — сказал он, как будто устанавливая условия.

— Конечно! — она просияла. — Идём, я накормлю тебя чём-нибудь человеческим, а не армейской кашей.

Её квартира была маленькой, но уютной, полной книг и мягкого света. Она быстро приготовила омлет с колбасой, нарезала салат. Они ужинали на её маленькой кухне. Он ел молча, но благодарно.

— Расскажи что-нибудь, — попросила она, подпирая подбородок ладонью. — Что-нибудь… не военное. Что ты любишь?

Он задумался.

— Тишину. Настоящую. Без фонового шума техники. Люблю… запах хвои после дождя. И чёрный хлеб с маслом и солью.

Это были такие простые, такие человечные вещи, что у неё снова навернулись слёзы.

— А я люблю, когда ты говоришь, — призналась она. — Твой голос. Он… он как якорь.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде было столько невысказанного, что она покраснела.

Потом он помог ей помыть посуду, двигаясь на её маленькой кухне с осторожностью слона в посудной лавке.

Когда настало время спать, она действительно достала с антресолей чистое бельё и приготовила диван в гостиной.

— Всё в порядке? — спросила она, стоя в дверях в своей пижаме.

— Идеально. Спокойной ночи, Аннушка.

— Спокойной ночи, Кирилл.

Он лёг, но не мог уснуть. Привыкший к жёсткой койке, он тонул в мягких подушках. За стеной слышался каждый её шаг, шум воды в ванной. Он лежал и слушал эти мирные, бытовые звуки её жизни, и они были для него слаще любой музыки.

Через какое-то время дверь в гостиную тихо приоткрылась. Он притворился спящим. Аня на цыпочках подошла, поправила сбившееся одеяло и, задержавшись на секунду, мягко поцеловала его в щёку.

— Спи, мой герой, — прошептала она и так же тихо удалилась.

Аня уже сделала шаг назад, к двери, когда услышала за спиной его голос. Не сонный, а низкий, чистый, будто он и не спал.

— Анют.

Она обернулась. Он сидел на диване, прикрывшись до пояса одеялом. Глаза в полумраке блестели ясным, бодрствующим сознанием.

— Я не хотела будить, — смущённо прошептала она.

— Ты не разбудила. Я не спал, — его рука приподняла край одеяла. Тихий, но понятный жест. Приглашение.

Она осталась стоять, парализованная выбором: шаг в ночь — к безопасности одиночества, или шаг назад — к нему, к этой пугающей и манящей правде, витавшей в воздухе между ними.

Её ноги сделали выбор за неё.

Она вернулась к дивану и села на край, не касаясь его. Пальцы нервно переплелись на коленях.

— Мне страшно, — вырвалось у неё, тихо и честно. — Страшно, что ты снова растворишься в своих заданиях. Что это всё — мираж.

— Это не мираж, — его рука, тёплая, с шершавыми подушечками пальцев, накрыла её сцепленные ладони. Прикосновение было твёрдым и безоговорочным. — Я здесь. Из плоти, крови и шрамов, которые ноют перед дождём. И из тоски по тебе, которая ест изнутри, как кислота.

Она подняла глаза и увидела. Увидела не солдата, не «Крота», а человека. Уставшего, израненного, с той самой трещиной в броне, которую она заметила ещё тогда. И в этой трещине — немую, отчаянную просьбу.

Она наклонилась. Медленно, дав ему время отшатнуться. Он не отшатнулся. Он затаил дыхание. Их губы встретились. Первый поцелуй был вопросительным, нежным, как первое касание только что распустившегося лепестка. Потом второй — уже увереннее, с лёгким давлением, в котором прозвучало: Да. Это. Ты.

Он ответил. Сначала сдержанно, отдавая инициативу ей. Но когда её пальцы впутались в его короткие, колючие волосы, а её тело инстинктивно приникло к его торсу, с ним что-то случилось. Глухой, сдавленный звук, похожий на стон облегчения, вырвался из его груди, и контроль перешёл к нему.

Его руки обвили её, прижали так крепко, что кости слегка заныли, и он поцеловал её уже по-другому. Это был не поцелуй, а поглощение. Глубокое, медленное, жаждущее. Он втягивал в себя её дыхание, её тихий стон, вкус её губ, как утопающий — глоток воздуха. Это был голод не тела, а души, слишком долго сидевшей на хлебе и воде одиночества.

Одеяло сползло на пол бесшумным облаком. Она оказалась у него на коленях, лицом к лицу. Его губы путешествовали по её лицу — веки, виски, линия скулы — с благоговейной неторопливостью картографа, наносящего на карту сокровище. Его руки под её пижамной блузкой были тёплыми и твёрдыми, но пальцы дрожали. Эта едва уловимая дрожь выдавала больше, чем любая страсть — она выдавала благоговейный страх и абсолютную новизну этого для него.

— Кирилл… — выдохнула она его имя, когда его неуверенные пальцы пытались справиться с маленькой пуговицей у её горла.

— Скажи «стоп», — прохрипел он, его лоб прижался к её лбу, дыхание стало горячим и прерывистым. — Одно слово. И я остановлюсь. В любой момент.

В ответ она сама отвела его дрожащие руки и расстегнула пуговицы сама, позволив ткани соскользнуть с плеч. Взгляд её был прямым, твёрдым, разрешающим. И когда он, затаив дыхание, прикоснулся губами к её обнажённому плечу, она почувствовала, как по её коже побежали мурашки — не от холода, а от осознания: он никогда этого не делал. Не позволял себе такой нежности.

Шероховатые подушечки пальцев провели по её ребру, заставив её вздрогнуть и прижаться ближе.

Он медленно уложил её на спину, не прерывая поцелуя. Его вес лёг на неё осторожно. Другая его рука продолжала своё путешествие. Ладонь скользнула по животу, заставив мышцы живота приятно напрячься, и поднялась к груди. Он накрыл её своей широкой ладонью, позволив груди заполнить пространство. Потом большой палец начал медленные, гипнотические круги вокруг уже затвердевшего соска.

Она закинула голову назад, издав тихий, сдавленный звук. Он перенёс свои поцелуи на её шею — нежные, с лёгкими прикусываниями. Она прижала бёдра к его ноге, ища трения. Он отозвался низким, одобрительным гулом в груди.

Она закинула голову назад, издав тихий, сдавленный звук. Он воспользовался этим, чтобы перенести свои поцелуи на её шею — нежные, с лёгкими прикусываниями, которые заставляли её вздрагивать и прижимать бёдра к его ноге, ища трения. Он отозвался низким, одобрительным гулом в груди и подвинулся, чтобы дать ей нужный контакт.

Его пижамные штаны и её шорты оказались ненужным барьером. Они расстались с ними в тишине, серией неторопливых, взаимных движений. Никакой неловкости, только предвкушение.

Когда наконец они оказались кожей к коже, он на мгновение замер над ней, просто глядя. Его взгляд был тяжёлым, тёплым, полным немого изумления. Потом он снова опустился на неё, и на этот раз их тела соприкоснулись полностью — грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам. Тепло от его кожи было почти обжигающим.

Он не вошёл в неё сразу. Вместо этого он начал с медленных, томных движений бёдер, скользя между её ног, создавая восхитительное, сладкое трение именно там, где ей этого больше всего хотелось. Его губы в это время не покидали её: они целовали её плечо, ключицу, спускались к груди. Он взял её сосок в рот — нежно, но с ощутимым давлением, заставив её выгнуться и вскрикнуть в приглушённую подушку.

— Кирилл… пожалуйста… — взмолилась она, уже не в силах выносить это сладкое, медленное истязание.

— Проси, как следует, — прошептал он ей на грудь, его дыхание обжигало влажную кожу.

— Хочу тебя. Сейчас.

Его улыбка была слышна в темноте — тёплая, довольная. Он приподнялся, направил себя и вошёл. Медленно, неотвратимо, заполняя её до самых глубин. Оба замерли на секунду, привыкая к ощущению полного слияния. Он опустил голову, его лоб прижался к её виску.

— Боже… Анна… — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Ты…

Он не договорил. Слова кончились. Началось движение.

Он не торопился. Каждый толчок был глубоким, размеренным, выверенным. Он смотрел в её глаза, читая в них каждую эмоцию, и подстраивал ритм под её дыхание, под тихие стоны, вырывавшиеся у неё из груди. Его руки были везде — то ласкали её бёдра, то ягодицы, притягивая её ещё ближе, то скользили по спине, то поднимались, чтобы его пальцы снова могли поиграть с её грудью.

Она отвечала ему полной мерой — ноги обвили его талию, руки впились в напряжённые мышцы его спины, губы искали его рот, шею, плечо. Она целовала его, кусала, дышала им. Это был танец, в котором они вели и одновременно.

Нарастание было не взрывным, а глубоким, раскатистым, как далёкий гром. Оно подкрадывалось изнутри, с каждым толчком, с каждым поцелуем, с каждой лаской. Она почувствовала его первая — спазмы внизу живота, нарастающий, неумолимый жар. Её тело напряглось, ноги сжали его сильнее, и она закричала — тихо, сдавленно, зарывшись лицом в его шею.

Её кульминация стала его триггером. Он издал низкий, хриплый рык, его движения стали резче, глубже, ещё два, три мощных толчка — и он погрузился в неё до конца, замер, весь дрожа от напряжения, и из его груди вырвался долгий, сокрушённый стон наслаждения.

Он рухнул на неё, но тут же перекатился на бок, не разрывая их связи, притянув её к себе. Их дыхание, тяжёлое и горячее, смешалось. Он не отпускал её, продолжая ласкать — теперь уже просто: тёплые, медленные поглаживания по спине, по бёдрам, лёгкие поцелуи в волосы.

Она прижимаясь к его груди, слушая, как бешеный ритм его сердца постепенно замедляется, сливаясь с её собственным. В комнате пахло кожей, ночной прохладой и тихим, абсолютным миром. Их мир.