Ты - моя тишина! (СИ)

Глава 9

Утро пришло без цвета — лишь свинцовый свет размыл черноту за окном. Воздух был холодным и колючим, пахнул промозглой землей, соляркой и чем-то едким — то ли химией, то ли гарью. База просыпалась со скрипом: где-то рокотал генератор, вдалеке цокали затворы на стрельбище. Размеренный, жёсткий ритм дня, нарушить который мог только приказ сверху.

Кирилл проснулся первым, как всегда, в 05:30. Без звука, без лишних движений — просто открыл глаза в темноте, и сознание тут же прояснилось, будто его никогда и не покидало. Он уже совершил свой утренний ритуал: пятьдесят отжиманий на холодном бетонном полу, ледяное умывание из тазика, безжалостная проверка и чистка оружия. Автомат разбирался и собирался с закрытыми глазами, руки помнили каждую выпуклость, каждый вырез. Шерхан храпел на соседней койке, зарывшись лицом в подушку. Батя сидел на своей кровати, методично, с каким-то медитативным упорством чистил ботинки. Его лицо в предрассветных сумерках было подобно выветренной скале — непроницаемым и вечным.

В семь утра, точно по расписанию, резко и настойчиво зазвонил полевой телефон у двери. Дежурный рявкнул в трубку лаконичное: «Группа «Гром». Явиться в штаб к 08:00. Для дачи показаний».

Они позавтракали той же кашей, теперь уже холодной и застывшей жирной плёнкой, в гробовой, давящей тишине. Настроение было тяжёлым, как влажный брезент. Отчёт в штабе для таких, как они, редко бывал формальностью. Это могло закончиться чем угодно: от сухого выговора в личное дело до немедленного отзыва с операции и расформирования группы. Каждая ложка каши отдавалась комом в горле.

Вышли. Утро окончательно вступило в свои права, но солнце не грело, а лишь освещало унылую картину: серые бараки, ржавые емкости, утоптанную землю. Дорога к штабу вела по тому же маршруту — мимо медпункта. И вот, когда они уже почти поравнялись с крыльцом, деревянная дверь с лёгким скрипом распахнулась.

На пороге стояла Анна.

Она выглядела иначе, словно сбросившая с себя не только грязь, но и панику. Чистая, в нелепо просторной камуфляжной форме, закатанной по рукавам и штанинам, она казалась хрупкой, но не сломленной. Её каштановые волосы, ещё влажные, были туго стянуты в хвост, открывая строгий овал лица. Синяки под глазами и бледность выдавали усталость, но взгляд был ясным, твёрдым, почти вызывающим. Она увидела их, замерла на секунду, сделав глубокий, будто перед прыжком, вдох, и шагнула вперёд.

– Кирилл! — её голос, чистый и звонкий, прозвучал неестественно громко в утренней тишине, заставив пару солдат на плацу замедлить шаг и с любопытством обернуться.

Крот замер на месте, будто наткнулся на невидимый, но непреодолимый барьер. Все его мышцы мгновенно пришли в тонус, хотя внешне он лишь слегка выпрямился. Батя и Шерхан тоже остановились, обменявшись быстрыми, говорящими взглядами. Шерхан едва заметно подмигнул Бати, уголок его рта пополз вверх в ехидной усмешке.

Анна подошла ближе, слегка прихрамывая на забинтованную лодыжку. Она смотрела прямо на Кирилла, будто остальных двоих просто не существовало.

– Можно поговорить? Минуту. — Не просьба, а заявление.

Кирилл кивнул, коротко и резко, словно отдавая самому себе команду. Он сделал шаг в сторону, отходя от группы к голой, побеленной стене здания. Шерхан фыркнул, но Батя взял его под локоть и потянул за собой, своим весом и авторитетом.

– Пойдём, дадим людям поговорить. Встретимся у крыльца штаба. Через пять минут.

Они ушли, не оглядываясь. Анна нервно переминалась с ноги на ногу, обхватив себя руками — в утреннем воздухе было по-настоящему прохладно, и тонкая ткань камуфляжа не спасала.

– Меня утром… допрашивали, — начала она, наконец отведя взгляд и уставившись куда-то в район его груди, где на бронежилете (он не снял его даже для штаба) виднелись свежие царапины. — Офицер какой-то, не здешний. Из контрразведки, наверное. Взгляд… колючий. Спрашивал обо всём. Как мы оказались там, что именно видели, кто нас вытащил, как выглядели…

Кирилл слушал, не двигаясь, его лицо было привычной каменной маской. Но внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Каждое её слово сейчас весило больше, чем полная выкладка. От этого зависело их будущее. Его будущее.

– И? — спросил он нейтрально, голосом без единой колебательной волны.

Она подняла на него глаза, и в её серо-голубых, сегодня таких ясных глазах он увидел не растерянность или страх, а твёрдую, холодную, осознанную решимость. Решимость солдата, идущего в атаку.

– Я… я сказала, что мы просто заблудились. Что нас схватили какие-то вооружённые люди, мы не понимали, кто они. Потом началась стрельба, взрывы, дым… мы побежали. Я упала, ударилась головой, почти ничего не помню. Потом нас нашли ваши солдаты и доставили сюда. — Она сделала паузу, её голос стал тише, но каждое слово отчеканивала с железной чёткостью. — Я не описала никого. Не сказала про… про пещеру. Про водопад. Про то, как ты… — она запнулась, — как нас вывозили. Я сказала, что была в глубоком шоке, контужена, соображала с трудом. Что помню только камуфляж, шум и то, что нас несли. Больше ничего.

Она выдохнула, как будто сбросила с плеч тяжёлый камень, который таскала всё утро. Она солгала. Осознанно, детально, в ущерб формальной «правде», но в пользу его и его товарищей. Она их прикрыла, хотя сама только что вышла из-под давящего, испытующего взгляда контрразведчика.

Кирилл смотрел на неё. Его ледяная маска дала первую, почти невидимую трещину. В уголках его губ дрогнуло что-то — не улыбка, нет. Скорее, едва уловимое смещение напряжения, странная, непривычная мягкость. Его взгляд, всегда сканирующий, оценивающий угрозу, на секунду замер, изучая её лицо с новым, непонятным ему самому интересом.

– Зачем? — спросил он, и в его обычно глухом голосе прозвучало неподдельное, почти ребячье удивление. — Тебя могли заставить говорить. Давить. Требовать детали.

– Потому что вы спасли нам жизнь, — ответила она просто, как будто это было единственно возможным и самым очевидным в мире выводом. Её глаза не дрогнули. — А Лиза… — её голос всё же дрогнул, став тише, — Лиза вчера вечером немного пришла в себя. Она в ужасе. Но я ей тоже сказала: мы ничего не помним и не знаем. Для её же безопасности. И для… для вашей. — Она перевела дух. — Я не знаю, кто вы и что вы там делали на самом деле, но… вы рискуете. Каждый день. И я не хочу быть причиной ещё больших проблем для вас. Не хочу, чтобы из-за наших глупых фотографий…

Она не договорила, снова закусив губу. Молчание повисло между ними, густое, насыщенное чем-то новым и хрупким. Это была уже не просто благодарность спасённой жертвы. Это было доверие. Немой союз. Она, сама того до конца не понимая, вступила в их опасную, двойную игру и интуитивно приняла её правила.

– Спасибо, — наконец произнёс Кирилл. Это простое слово далось ему тяжело, оно вырвалось хрипло и непривычно, будто ржавый клапан. – Это… было умно. И правильно.

– А вы? — спросила она, и в её глазах, только что таких твёрдых, мелькнула тень живой, человеческой тревоги. — Вас не будут наказывать? Из-за того, что… из-за нас…

– Не твоя забота, — быстро, почти резко отрезал он, снова натягивая на себя шкуру «Крота», оперативника, для которого эмоции — слабость. — Наше дело. Ты сделала, что могла. Больше не лезь. Теперь отдыхай, лечи ногу. Скоро вас отправят домой. Забудь это место.

Он уже развернулся, сделав пол-оборота, чтобы уйти, но её голос снова остановил его, на этот раз более тихий, но цепкий:

– Кирилл… Подожди. Я хотела сказать… ещё раз. Спасибо. За всё. За то, что не бросил. Даже когда я была… полной обузой и кричала тебе в ухо.

Он остановился, не оборачиваясь. Спина его, широкая и напряжённая под тканью, была обращена к ней, как стена.

– Ты не обуза, — сказал он так тихо, что слова почти унесло утренним ветерком. — Ты… выжила. Это главное. — И он пошёл, не оглядываясь, длинными, быстрыми, неумолимыми шагами по направлению к квадратному, уродливому зданию штаба, оставив её стоять на холодном бетоне крыльца с щемящим, странным ощущением — будто внутри одновременно стало и теплее, и пустее.

Кирилл подошёл к ожидавшим его у крыльца штаба Бати и Шерхану. Их лица были напряжёнными.

– Она ничего не сказала, — отчеканил он без предисловий, смотря прямо перед собой. — Скрыла всё. Сказала, что была в шоке, контужена, деталей не помнит.

– Ну и отлично! — Шерхан выдохнул с преувеличенным облегчением. — Значит, штрафовать будут только за провал задания, а не за разглашение гостайны. Уже полегчало.

Батя покачал головой, его лицо оставалось мрачным, как предгрозовое небо.

– Не в этом главная проблема, Игорь. Ты мыслишь тактически, а нужно — стратегически. Да, мы действовали по приказу «Базы» на спасение гражданских. Формально – молодцы, гуманитарная миссия выполнена. Но есть нюансы. — Он понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Задание «Тишина» было засекречено на уровне «Омега». Наше присутствие в этом районе официально не афишировалось. Мы здесь – призраки, слух, миф для местных. А теперь эти «призраки» устроили ночную перестрелку с применением тяжёлого вооружения, убили местного полевого командира (пусть и последнюю мразь), и нас видели, с нами контактировали двое гражданских лиц, которые сейчас находятся на нашей же, официальной, базе. Даже если они молчат как партизаны, сам факт нашего существования и нашей активности в этом квадрате – уже компрометация высшей пробы. Всю многонедельную, точечную операцию по «Мулле» теперь можно смело закрывать в трубу. Он либо уже ушёл в глубокое подполье, либо усилил охрану вдесятеро, и взять его теперь будет в разы сложнее. И теперь командование будет искать, на кого списать сорванную уникальную операцию. И мы, группа «Гром», — идеальные кандидаты. Удобные, малочисленные и… заменяемые.

Шерхан присвистнул, наконец осознав всю глубину пропасти под ногами. Его бравада мгновенно испарилась.

– То есть нас могут… списать? Не за провал, а за то, что светимся, как ёлочная гирлянда?

– Именно, — Волков тяжело, с хрипом вздохнул, и в этом вздохе была усталость не от одного дня, а от многих лет такой работы. — Могут списать всё на «непредвиденные обстоятельства, потребовавшие гуманитарного вмешательства» и дать второй шанс, но уже под колпаком. А могут просто отозвать, тихо расформировать группу, разбросать нас по разным гарнизонам, где мы будем гнить на штабных должностях, и забыть, как неудачный, дорогой эксперимент. Всё будет зависеть от того, какую картину нарисуют в верхах. Насколько ценным сочтут нас, как инструмент, и насколько непоправимым – ущерб от нашей «компрометации».

Кирилл молча слушал, сжимая и разжимая кулаки. Каждый сустав отдавался тупой болью — отзвук вчерашнего боя. Всё, что он как профессионал ненавидел больше всего — неконтролируемые факторы, публичность, хаос, — всё это обрушилось на них лавиной из-за одной случайной встречи в лесу. Из-за розовой футболки, мелькнувшей в прицеле.

– Её показания… её ложь… это может помочь? — спросил он неожиданно тихо, глядя не на Батю, а куда-то в сторону медпункта. — Если она будет настаивать на своей версии, если её подруга подтвердит… что никаких «спецназовцев» они не видели, что их вывезли просто «армейцы», «военная полиция»… Это снимет с нас конкретику. Превратит из скомпрометированной «Группы Гром» в абстрактную «военную силу».

– Может, — согласился Батя, смотря на Кирилла с новым, пристальным интересом. — Это размывает след, создаёт информационный туман. Но это нужно чётко согласовать с ней. И с её подругой. И это риск для них. Врать контрразведчикам — игра с огнём. Они не обязаны идти на этот риск. Они и так всё отдали — своё здоровье, покой.

– Она уже рискнула, — отрубил Кирилл, и в его глухом голосе прозвучала странная, твёрдая нота — почти что гордость, смешанная с ответственностью. — Она сама, без подсказки, сообразила. Я поговорю с ней. Объясню, что к чему. Что от этого зависит.

– Аккуратнее, — предупредил Волков, положив ему тяжёлую руку на плечо. — Не дави. Она не наш агент, не обучена, не обязана. И помни главное: даже в лучшем случае, операция «Тишина» похоронена. Нас ждёт либо тихий разбор полётов в пыльных кабинетах, либо… новая, ещё более безумная и рискованная авантюра по поимке «Муллы» с нуля, уже на его условиях.

– В любом случае, отчитываться сейчас будем за спасение, а не за неудавшееся убийство, — с горькой философией заметил Шерхан. — И девчонки наши — целы. Это хоть какая-то моральная победа в этом бардаке. А там… будь что будет. Вперед, на эшафот, товарищи.

Они обменялись последними, красноречивыми взглядами — трое мужчин, чья безупречная, теневая работа была в один миг разрушена ярким, живым, хрупким пятном в лесу. Теперь им предстояло не просто отчитываться. Им предстояло бороться за само право существования своего отряда, используя любые, даже самые неочевидные средства. Включая тихую, отважную ложь двух испуганных, но не сломленных девушек. И для Кирилла, который всегда держал дистанцию, эта борьба внезапно приобрела глубоко личный, болезненный характер. Она вступила в бой за него. Теперь его черед.