Ты - моя тишина! (СИ)

Глава 6

Кирилл проснулся от ледяного озноба во всём теле и обжигающего тепла в одном-единственном месте. Сознание включилось с щелчком взведённого курка. Она. Её голова лежала у него на груди, щекой прижавшись прямо к сердцу. Её дыхание — тёплое, ровное — обжигало кожу над самой грудиной. Её рука была заброшена через его торс, ладонь бессильно раскрыта у его бока.

Ночь и холод стёрли последние границы. Их одежда сохла на камне. На ней — только бюстгальтер. И теперь он чувствовал всё: не просто вес её тела, а мягкое, полное доверия давление её груди на свои рёбра, шелковистость кожи её спины под его ладонью (он, чёрт возьми, всё так же обнимал её во сне), тонкую талию, которую его пальцы почти обхватывали.

Он сидел, не дыша, превратившись в мраморное надгробие самому себе. Он пытался не думать. Но мысли бились, как птицы в стекло: Сердце. Она слышит, как оно бьётся. Слишком громко. Она проснётся. Она всё поймёт. А его тело, преданное и неподконтрольное, уже всё поняло без всяких мыслей. Оно отозвалось на её наготу дикой, первобытной волной, от которой в висках застучало, а в низу живота сковало всё стальным напряжением. И это было хуже любого боя — эта тихая, унизительная паника мужчины, пойманного на слабости собственной плоти. Сдержись, — прошипело у него внутри. Она не для этого.

С нечеловеческим усилием воли он начал движение. Не чтобы высвободиться — чтобы спасти ситуацию. Он медленно, сантиметр за сантиметром, поднял руку, которой обнимал её, и коснулся её волос. Не как любовник, а как... как человек, пытающийся разбудить самое дорогое, не испугав. Его пальцы, грубые и неловкие, погрузились в пряди. — Ань, — его голос был похож на скрип ржавых петель, сорванный до шёпота. — Пора.

Она что-то пробормотала во сне и прижалась к нему сильнее, ищущим тепла движением. От этого движения у него свело живот. Он зажмурился, собирая всю свою волю в кулак, чувствуя, как по лицу разливается предательский жар. Смущение, глупое, подростковое, жгло ему уши.

Осторожно, но уже более настойчиво, он приподнял её голову со своей груди.

Её глаза открылись. Сонные, затуманенные, совершенно непонимающие. Она смотрела на него сквозь дремотную пелену, медленно соображая, где она, кто он и почему он так странно на неё смотрит — не как солдат, а как человек, застигнутый врасплох. Она ещё не до конца вернулась в реальность, где она — почти обнажённая женщина, а он — мужчина, который это видит и чувствует. Она просто потянулась, и её тело под тонкой тканью бюстгальтера выгнулось в естественном, невинном движении, и он не смог отвести взгляд — а потом рванул глаза в сторону, словно его поймали на краже.

— Что? — прошептала она хрипло, её голос был густым от сна. Она даже не попыталась прикрыться, не поняла причину его напряжённости, его резких движений. Для неё в эту секунду он был просто тем самым спасителем в камуфляже, а не мужчиной, который провёл ночь с полуобнажённой женщиной в обнимку и теперь с трудом собирал себя по кускам.

Эта её невинность, это полное отсутствие кокетства или осознания своей женской силы, добило его окончательно. Ему стало ещё стыднее. Он взял её почти сухую блузку и, глядя куда-то в пространство над её плечом, начал помогать ей одеваться. Его пальцы были неуклюжими, он торопился.

— Одевайся. Холодно, — пробормотал он, и это прозвучало как оправдание перед самим собой.

Она покорно просунула руки в рукава, всё ещё сонно моргая. Когда он застёгивал пуговицы, его костяшки раз за разком касались её кожи над бюстгальтером, и он чувствовал, как с каждым прикосновением его собственное тело отвечает тихим, предательским гулом. А она лишь смотрела на его сконцентрированное, слегка осунувшееся лицо, думая, наверное, о том, какой он серьёзный и сосредоточенный на задаче. Она не видела в его действиях мужчины. Она видела солдата. И эта пропасть между тем, что он чувствовал, и тем, что она понимала, была невыносима.

Только когда он натянул на неё свою толстовку, запахнул её до подбородка и резко отвернулся, чтобы одеться самому, до неё, кажется, начало что-то доходить. Но не до конца. Она смотрела на его напряжённую спину, на то, как он почти накинул на себя флис, и в её сонных глазах промелькнуло не понимание, а смутная обида. Ей показалось, что он злится. На неё. За то, что она отвлекает. За свою слабость, которую она в нём вызвала, Анна даже не догадывалась. Для неё он был крепостью. А крепости не краснеют и не дрожат от прикосновения к женской коже.

Двигаемся, — его голос стал низким, без эмоций. Он уже надевал разгрузку, проверял магазины, беглым взглядом оценивая сохранность снаряжения. Он снова был «Кротом». Спецназовцем. Машиной для выполнения приказа.

— Обувь зашнуруй туго, но не передави кровь.

Он вышел из пещеры первым, бесшумно, как тень, сливаясь с сумерками. Анна последовала за ним. Лес встретил их влажным, пронизывающим холодом и полной, зловещей тишиной. Даже птицы смолкли.

Их путь лежал вдоль старой, едва читаемой звериной тропы, которая петляла, уводя вглубь леса, к месту, обозначенному на его GPS как точка «Дельта». Он шёл впереди, его фигура в сумерках казалась больше и монолитнее. Анна шла следом, спотыкаясь о невидимые корни, её взгляд невольно цеплялся за широкие плечи, за уверенные, бесшумные движения. Он был машиной, да. Но машиной, которая только что отдала ей своё тепло. Которая прыгнула с обрыва, удерживая её в железной хватке. В нём была нечеловеческая сила и воля, и от этого осознания у неё перехватывало дыхание сильнее, чем от бега.

Первый момент близости случился через двадцать минут. Кирилл внезапно замер, подняв сжатый кулак. Он прислушивался. Анна тоже застыла, услышав вдалеке лай собаки, приглушённый, но неумолимый. Он резко развернулся, сделал два шага к ней и прижал её к стволу огромной ели. Его тело на мгновение стало живым щитом между ней и предполагаемой угрозой. Он был так близко, что она чувствовала тепло его дыхания на своей щеке, запах леса и металла от его разгрузки. Его ладонь легла ей на рот — не грубо, но с такой абсолютной уверенностью, что не оставляла сомнений: ни звука.

Они простояли так, слившись с деревом, пока далёкий лай не стал удаляться в другую сторону. Только тогда он медленно отпустил её, и его пальцы, только что лежавшие на её губах, на секунду задержались, прежде чем он убрал руку. В его глазах, мелькнувших в сгущающихся сумерках, не было ни смущения, ни намёка на что-то, кроме сосредоточенности. Но её губы горели от прикосновения его шершавых пальцев.

— Пошли, — только и сказал он, уже отворачиваясь.

Второй момент был больнее. Тропа пошла под уклон, земля была скользкой от гнилой листвы. Анна, уставшая и не следя за ногами, оступилась. Резкая боль в щиколотке заставила её вскрикнуть — коротко, но громко в звенящей тишине.

Кирилл обернулся быстрее, чем она успела упасть. В его взгляде промелькнула вспышка чистой, ледяной ярости — не на неё, а на ситуацию, на её уязвимость, на эту новую проблему. Но действие последовало мгновенно. Он снова был рядом, его рука снова закрыла ей рот, заглушая возможный следующий крик. — Тише! — прошипел он, и в этом шипении была вся накопленная за день напряжённость. Он наклонился, его сильные пальцы быстро, но аккуратно ощупали её лодыжку. — Вывиха нет. Растяжение. Идти сможешь?

Она попыталась встать, оперевшись на него, и чуть не вскрикнула снова. Нога не держала.

— Нет...

Он выдохнул. Это был звук не раздражения, а принятия неизбежного. Без лишних слов, без просьб, он развернулся к ней спиной и слегка присел. — Забирайся. Быстро.

Она колебалась. Неловкость, чувство вины. — Я... я тяжёлая... — Анна. Сейчас не время. Забирайся. — Его тон не терпел возражений.

Она обхватила его за шею, и он, легко, будто она не весила ничего, поднял её на себя, закинув её ноги себе на бёдра. Его руки, обхватившие её под коленями, были твёрдыми, как стальные тросы. Она прижалась к его широкой спине, чувствуя, как под тонкой тканью футболки работают каждые широчайшие мышцы, как напрягается пресс, чтобы удержать равновесие с дополнительным грузом. Он понёс её, и его шаг почти не замедлился. Это было унизительно и невероятно безопасно одновременно.

— Извини, — прошептала она ему в ухо. — Молчи. Экономь силы, — был его единственный ответ. Но через несколько минут шагов, уже глубже в лесной чаще, он добавил, чуть сбившись с дыхания: — Не твоя вина. Местность адская.

Он нёс её так почти километр. Она чувствовала каждый его вдох, каждое движение мышц, тепло его тела, которое снова согревало её. Её щека лежала на его плече, и в этот момент он для неё не был ни «Кротом», ни снайпером. Он был просто Кириллом — сильным, усталым мужчиной, который молча несёт её через тёмный лес, потому что по-другому нельзя.

Когда лай собак снова стал приближаться, уже с двух сторон, он нашёл укрытие — глубокую промоину под вывернутыми корнями старого бука. — Вниз, — скомандовал он, опуская её на землю и буквально заталкивая в узкое пространство. Он втиснулся следом, снова прижавшись к ней всем телом, чтобы уместиться. Пространства не было вообще. Она чувствовала каждую складку его разгрузки, биение его сердца у себя в спине, его дыхание в своих волосах.

Они лежали так в темноте, в земле, пока поисковая группа с собаками прошла в пятнадцати метрах от них. Он не шевелился, не дышал громко. Она зажмурилась, пытаясь не думать о том, насколько они близки, о том, как его сильное предплечье лежит поверх её руки, прижимая её.

Когда опасность миновала, он выкатился из укрытия первым, потянул её за собой. — Осталось меньше километра, — сказал он, и в его голосе впервые за многие часы прозвучала тень чего-то, кроме напряжения. Облегчение? Нет, скорее предвкушение конца испытания. — Сможешь идти? Попробуй.

Она попробовала, опираясь на него. Нога болела, но держала. — Смогу. — Хорошо. — Он не отпустил её руку сразу, позволив ей использовать его как опору. — Пошли. Последний рывок.

И они пошли — медленно, но неуклонно, через последнюю чащу, к поляне, где должна была ждать их точка «Дельта» и спасение. Он шёл, отдавая ей часть своей неиссякаемой, казалось, силы через крепкую руку. Она шла, больше не видя в нём бездушную машину, а чувствуя рядом того самого человека, чьё тепло в пещере и чья спина в лесу стали для неё самым безопасным местом на этой проклятой земле. Искра теперь тлела где-то глубоко внутри, обещая разгореться, как только закончится этот долгий, страшный путь.

И теперь, хромая, опираясь на его несгибаемую руку, она шла к точке «Дельта». Она — врач, приехавший спасать детей. Он — солдат, чья работа — уничтожать. Но здесь, в этом лесу, их роли смешались. Он спас её. А она... она разглядела в нём человека. И это открытие было страшнее и прекраснее всего, что с ней происходило.

Она украдкой смотрела на его профиль, освещённый первыми лучами луны, пробивавшимися сквозь ветви. На напряжённую челюсть, на след усталости у глаз. Она хотела сказать ему... что? Спасибо? Это было слишком мало. Её пальцы, лежавшие на его предплечье, слегка сжались. Он не отреагировал. Но и не убрал руку.

Они вышли на поляну. Вертолёта ещё не было. Кирилл отвёл её под сень деревьев, усадил на камень.

— Жди. Не выходи на открытое пространство, пока не дам сигнал.

Он отошёл, сливаясь с темнотой, чтобы проверить периметр. Анна сидела, обхватив колени, и смотрела на его удаляющуюся фигуру. Её мир, который неделю назад состоял из детских карт прививок, стерильных перчаток и веры в человеческую доброту, перевернулся. В нём теперь было место для хлопка снайперской винтовки, ледяной воды водопада, тепла чужой майки и серых глаз солдата, в которых она, потерявшийся волонтёр, неожиданно нашла спасение и что-то, отчего щемит сердце. Она не знала, что будет завтра. Но она знала, что эту ночь, этого человека, его спину, на которой он нёс её, и его молчаливую силу она не забудет никогда.