Ты - моя тишина! (СИ)

Глава 24

Его разбудил не звонок будильника, а вибрация специального, шифрованного телефона, лежавшего под подушкой. Резкий, неумолимый трезвон, разрезающий тишину предрассветных сумерек.

Кирилл проснулся мгновенно, будто и не спал. Мышечная память сработала раньше сознания. В одно движение он был на ногах, с трубкой у уха, спиной к кровати, чтобы звук не коснулся её сна.

— Слушаю. Голос в трубке был сжатым, лишённым эмоций, но Кирилл уловил в нём ту самую ноту, от которой мышцы спины сами собой свело в твёрдый корсет. «Срочный сбор. База «Восход». Час на подготовку. Уровень «Пурга»».

Уровень «Пурга». Полное радиомолчание. Чёрный ящик. Даже состав группы узнаешь уже на месте. Если узнаешь.

— Понял. На связи. Он бросил взгляд через плечо. Аня спала, повернувшись на тот бок, где только что лежал он. Её рука была вытянута на его пустое место, пальцы слегка сжаты, будто всё ещё держали его во сне. Её дыхание было глубоким, безмятежным. После вчерашней ночи — после той тихой битвы и капитуляции, после всех слов и молчаливых обещаний — она спала так, как не спала, наверное, годами.

Разбудить? Объяснить? Сердце рванулось к горлу, тупым тяжелым ударом. На это не было времени. Да и что он мог сказать? Все слова казались предательством. «Меня снова зовут в ад, а я только что нашёл рай»? «Я клялся тебе своим словом, а теперь нарушаю его приказом»?

Он стоял, зажатый в тиски между долгом, вросшим в кости за двадцать лет службы, и новым, хрупким, но несгибаемым долгом — перед ней. Перед её доверием, которое она вручила ему в темноте, сказав «попробуй». Он впервые в жизни не хотел подчиняться. Хотел разбить телефон о стену, лечь назад и просто дышать в такт её дыханию.

Но приказ был приказом. А он всё ещё был солдатом.

Он быстро, бесшумно оделся, двигаясь как тень. Взял свой чёрный рюкзак, всегда собранный на такой случай. На кухне нашёл на столе блокнот Насти с милыми цветочками на обложке. Отрывал листок, и бумага звенела в тишине как выстрел. Ручка замерла на секунду.

Что написать? «Уехал по работе» — звучало как пошлая ложь для случайной связи. «Вызвали. Вернусь» — было слишком коротко и жестоко по отношению к той исповедальной ночи. «Прости» — это было бы самым честным и самым непростительным.

Он выдохнул. И вывел твёрдым, почти печатным почерком, будто составляя донесение, в котором нет места двусмысленности:

«Анна. Вызов. Должен. Вернусь. Это — не клятва дежурного. Это — слово солдата. Твоего солдата. Жди. Кирилл.»

Он положил листок на её подушку, аккуратно прижав его её телефоном, чтобы не улетел. Последний раз обернулся на пороге. Она вздохнула во сне и прижала к щеке ладонь, ту самую, что всю ночь лежала у него на груди.

Он вышел, мягко прикрыв дверь. Предрассветный холод ударил в лицо, но внутри горело холодное, ясное пламя новой миссии. Теперь у него была точка возврата. Самая важная в жизни.

На базе «Восход» царила лихорадочная, но абсолютно молчаливая деятельность.

Воздух был густ от невысказанного — все понимали, что операция в горах Карандара пахнет местью и кровью. К «Грому» присоединили ещё двух бойцов из резерва — молодого связиста с вечно бегающими глазами и молчаливого сапёра с руками, иссечёнными шрамами. Всех шестерых загнали в комнату инструктажа. На экране мелькали спутниковые снимки горной местности, знакомой до боли: теснины, ущелья, развалины саклей на окраинах «Карандара». Цель: ликвидация сбежавшего из-под стражи (как выяснилось) ближайшего заместителя «Муллы», человека, который за сутки устроил резню в двух пограничных сёлах и захватил заложников, устроив показательный расстрел перед камерами. Политический кризис нарастал как снежный ком. Работать нужно было точечно, жёстко, без свидетелей и лишнего шума.

— Вертолёт доставляет на точку высадки в пяти километрах от цели. Далее — пеший переход. На захват и ликвидацию — не более часа. Эвакуация с той же точки, — голос офицера из штаба, доносящийся через динамик, был лишён всякой теплоты, будто синтезированный компьютером. — Вопросы?

Вопросов не было. Только Батя, сидевший с краю, бросил тяжёлый, оценивающий взгляд на Кирилла. Тот стоял по струнке, лицо — ледяная маска профессионального спокойствия. Но внутри всё горело и сжималось в тугой, болезненный узел. Он только что получил шанс на жизнь, на иное будущее, и его снова, с неумолимой силой, затягивало в ту же самую кровавую воронку. «Ты теперь мой солдат», — эхом стучало в висках.

На складе они молча, с отлаженными, почти механическими движениями, одевались в зимний камуфляж, проверяли каждый сантиметр оружия, упаковывали спецсредства. Шерхан, обычно неумолкаемый источник похабных анекдотов и философских рассуждений, был угрюмо мрачен.

— Не вовремя, чёрт возьми, — пробурчал он, с силой всовывая в разгрузку дополнительные магазины. — Только душа устроилась… только подумать начал…

Кирилл не ответил. Он проверял свою СВД, и каждый чёткий щелчок затвора, каждый лязг металла отдавался в нём эхом её тихого, но стального голоса: «И я требую, чтобы ты был цел». Он поймал себя на том, что провёл пальцем по прикладу, где когда-то, в шутку, выцарапал гвоздём инициалы. Теперь там не было места шуткам.

Через сорок минут они уже сидели в гулком чреве транспортного Ми-8, несущегося над спящей, тёмной страной. Рёв винтов заглушал мысли, превращая их в вибрацию в костях. Кирилл смотрел в чёрное квадратное окно, но видел не проплывающие внизу огни, а её глаза в момент прощания — тёмные, серьёзные, бездонные.

Высадка прошла без осложнений, вертолёт, зависнув на секунду, выплюнул их в ледяную горную ночь. Переход по заснеженным, обледенелым тропам был тяжёлым, выматывающим, но привычным, как заученный танец. Цель была в небольшой, полуразрушенной крепости-зауре, встроенной в скалу. Разведка доложила о двадцати боевиках и примерно десяти заложниках в подвале — женщинах и стариках.

Операция пошла по плану. Тихий, бесшумный снятие часовых (это была его, Крота, виртуозная работа), проникновение в периметр, как тень. Бой внутри здания был коротким, яростным и жестоким. Шерхан, как живой таран, прошёлся по первому этажу, подавляя огневые точки. Батя, с холодным спокойствием, координировал из укрытия. Цель — тот самый заместитель, высокий мужчина в чёрной чалме, — был ликвидирован Кириллом с чердака соседнего дома одним выстрелом. Пуля вошла точно между глаз, прежде чем тот успел поднести телефон к уху.

Сигнал «Задача выполнена» был передан. Начали отход к точке эвакуации, прикрываясь и уводя с собой перепуганных, полуживых заложников. Именно тогда, когда уже казалось, что самое страшное позади, всё пошло наперекосяк.

Где-то в горах, выше, заработала переносная зенитно-ракетная установка, о которой разведка умолчала. Первая ракета, с шипящим хвостом, прошла мимо, осветив скалы адским светом. Пилот вертолёта, уже заходившего на посадку на крошечную, занесённую снегом площадку на склоне, рванул в резкий, судорожный манёвр уклонения.

И в этот момент из-за скалы, словно из-под земли, выскочила засада — человек пять, с гранатомётами и автоматами. Шерхан и Кирилл, прикрывавшие отход группы с заложниками к вертолёту, оказались ближе всего к угрозе.

— РПГ! — закричал Шерхан, открывая шквальный, слепящий огонь в сторону темноты.

Кирилл увидел короткую, яркую вспышку выстрела из гранатомёта. Мысли слились в одну кристальную, ледяную точку. Расчёт был на долю секунды. Позади них, спиной к вертолёту, стояли Батя, двое других бойцов и группа заложников. Уворачиваться — значит подставить их. Он рванулся вперёд, не раздумывая, толкая мощным плечом ошалевшего Шерхана в неглубокую скальную расщелину, и сам бросился следом.

Оглушительный взрыв разорвал тишину. Не прямо в них, но в метре от края расщелины. Ударная волна ударила по ушам глухой, свинцовой болью, камень и комья мёрзлой земли взметнулись в воздух, осыпая их градом, оглушая, слепя, засыпая. В глазах потемнело.

Вертолёт, уворачиваясь от возможного второго выстрела, резко набрал высоту, оторвался от площадки. Через ещё открытую дверь Кирилл, через пыль и боль, увидел Батю. Лицо майора было перекошено не криком, а немым, животным ужасом. Он кричал что-то, его рука в толстой перчатке была протянута к ним, пальцы растопырены. Но шум винтов, гул боя и рёв ветра в ущелье заглушили всё. Кирилл видел только его бледное, искажённое лицо, широко открытый рот. Потом дверь с грохотом захлопнулась, и Ми-8, набирая скорость, резко рванул в сторону, скрылся за зубцами скал, уходя из зоны поражения.

Наступила оглушительная, звонкая тишина, нарушаемая лишь высоким, нестерпимым свистом в ушах и далёкими, затихающими выстрелами где-то внизу. Они с Шерханом лежали в груде камней и щебня, засыпанные пылью и снегом. Кирилл попытался пошевелиться — тело отзывалось тупой, разлитой болью. Он повернул голову. Шерхан, покрытый серой пылью, кряхтел, пытаясь вытащить из-под себя ногу. Их глаза встретились. Ни страха, ни паники — только холодное, ясное понимание. Вертолёт улетел. Они остались.

На базе их ждали сутки. Двое. Напряжение достигло предела. Поисковая группа, отправленная в этот же день, нашла площадку, следы жестокого боя, пятна застывшей крови, обрывки снаряжения, гильзы. Но ни тел, ни живых. Рация молчала.

По всем военным протоколам, после 72 часов без контакта в зоне активных боевых действий, при наличии свидетельств мощного взрыва в непосредственной близости, майор Волков и ефрейтор Семёнов были официально, со всеми необходимыми бумагами и тягостной тишиной в кабинете командира, переведены в категорию «пропавшие без вести с высокой вероятностью гибели».

Через неделю, когда все формальности были улажены и в сердцах осталась только пустота, майор Волков, с новыми, пепельными прядями у висков и лицом, будто вырезанным из потрескавшегося гранита, поехал в Оренбург. Сначала к Насте. Потом, вместе с ней, молчаливой и заплаканной, к Анне.

Они застали её дома. Она сидела у окна, что-то шила — подшивала подол тёмного платья. На столе рядом лежал тот самый, чуть потрёпанный плюшевый мишка и смятая, зачитанная до дыр записка. Увидев их лица в дверном проёме — Настю, с опухшими от слёз глазами, и сурового, осунувшегося, постаревшего на десять лет Батю, — она уронила ножницы. Металлический лязг прозвучал невыносимо громко. И она поняла всё. Всё, даже прежде, чем он открыл рот. Весь мир сузился до точки в его глазах.

— Анна, — голос Волкова был глухим, лишённым всяких интонаций, будто пробивался сквозь толщу земли. Но в нём, в этой одной сломанной ноте, была бездна такой боли и вины, что у Анны перехватило дыхание. — Отряд вернулся. Но Кирилл и Игорь… Они прикрывали отход. Произошёл взрыв. Их… не нашли. Поиски результатов не дали. Они… пропали без вести.

Он не сказал «погибли». По уставу не мог. По человеческому — не решался перерезать последнюю нить. Но в его глазах, уставших и старых, стояла смерть. Окончательность.

Аня не закричала. Не упала. Она медленно, будто против воли, опустилась на стул, схватившись за край стола так, что побелели костяшки пальцев. Она смотрела сквозь Батю, сквозь стену, в какую-то одну, невыносимую точку, и казалось, что свет, тот самый тёплый, живой свет, что зажёгся в ней за последние недели, угас навсегда, уступив место пустоте. Потом её взгляд, медленный, затуманенный, упал на записку. «Вернусь. Слово солдата.»

— Он обещал, — выдохнула она, и в этом шёпоте, едва слышном, была такая бездна отчаяния и в то же время упрямой, безумной веры, что у Бати, видавшего всякое, сжалось сердце в комок. — Он дал слово.

Батя только молча кивнул, сжав челюсти так, что хрустнули суставы. Он не мог ничего добавить. Слово солдата в их мире иногда было единственной валютой, прочнее любых контрактов. Но иногда — это было всё, что оставалось. Последняя тонкая, невидимая нить, за которую отчаянно, до крови, цеплялось её разбитое сердце в ожидании чуда, которое уже никто, кроме неё, не ждал.