Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента

Глава 10 В этом доме мою профессию сочли дерзостью, а мою тишину — слабостью

Горничная Селесты ждала в конце галереи так, будто ее не позвали на разговор, а вывели на суд, где пока еще не решили, станут ли душить сразу или сначала дадут соврать. Молодая, темноволосая, с красивым, но уже испуганным лицом. Рядом с ней стояла женщина постарше из оранжереи — сухая, с натруженными руками и тем осторожным взглядом, какой бывает у людей, давно научившихся не иметь мнения там, где оно может стоить места.

Мира держалась в стороне, но так, чтобы при необходимости успеть подать мне и стул, и яд, и свидетеля. Умная девочка.

— Идемте, — сказала я. — Не в коридоре же позориться. У стен здесь, похоже, слух лучше, чем у половины слуг.

Я отвела их в маленькую пустую комнату рядом с бельевой. Не потому, что люблю тайные беседы. А потому, что в домах вроде этого правду лучше добывать там, где люди не чувствуют за спиной хозяйский взгляд. Иногда это делает их смелее. Иногда — только заметнее в трусости. Мне подходили оба варианта.

Я поставила на стол коробку с цветами, сама села напротив и кивнула Мире на дверь.

— Никого не впускать.

— Да, госпожа.

Горничная сглотнула. Женщина из оранжереи побелела, когда увидела белые бутоны в коробке.

Вот и первая реакция.

— Имена, — сказала я.

— Лина, миледи, — прошептала горничная.

— Ханна, миледи, — отозвалась женщина из оранжереи.

— Прекрасно. Тогда начнем без кружева. Кто из вас касался этой корзины последней?

Обе молчали.

Я дала тишине повисеть. Люди очень не любят пустоту после вопроса. Она заставляет их или говорить, или слишком заметно не говорить.

Первой сдалась Ханна.

— Цветы срезали у нас утром, миледи. Я сама отбирала лучшие. Но дальше корзину забрала не я.

— Кто?

— Девушка от северного крыла. От леди Селесты.

Я перевела взгляд на Лину.

— Ты?

— Да, миледи. Но я только отнесла корзину в комнату госпожи.

— И что там было потом?

— Ничего, миледи.

— Врать надо увереннее, — сказала я спокойно. — Или хотя бы не так дрожать на слове «ничего».

Лина вспыхнула и стиснула пальцы.

— Я не… я правда…

— Еще раз. После оранжереи корзина попала в комнату леди Селесты. Потом?

Она бросила быстрый взгляд на дверь. На Миру. На коробку. Потом — на мои руки. Правильно. Обычно люди лучше всего врут тем, кто выглядит мягким. А я сейчас явно не была похожа на мягкую женщину, которой можно скормить домашнюю версию событий.

— Госпожа велела мне уйти, — сказала Лина наконец. — А когда я вернулась, корзина уже стояла на столике у окна.

— И?

— И она сказала отнести ее в восточное крыло. К вам.

— Не к милорду?

— Нет, миледи. К вам.

Очень интересно.

— Значит, цветы предназначались мне.

Ханна втянула воздух сквозь зубы. Лина закрыла глаза, будто уже пожалела, что открыла рот.

— Вы знали, что они обработаны? — спросила я.

— Нет! — выдохнула она слишком быстро. — Я клянусь, миледи, я не знала.

— А теперь давай проверим, насколько ты любишь клятвы. Почему у тебя руки дрожат сильнее, чем у человека, который просто отнес цветы?

— Потому что я знаю, что вы уже что-то нашли.

— Отлично. Значит, голова работает. Продолжай.

Лина сглотнула.

— Когда я взяла корзину во второй раз, от нее пахло сильнее, чем раньше. Не просто цветами. Чем-то… сладким. Но я подумала, может, госпожа велела добавить ароматическое масло. Она любит, когда в комнатах пахнет одинаково.

— Одинаково чем?

— Белыми цветами, миррой и сладкой настойкой… иногда мастер Орин присылает ей флаконы.

Я постучала пальцем по столу.

— Вот это уже интереснее. Орин часто присылает леди Селесте флаконы?

Лина поняла, что зашла слишком далеко. Поздно.

— Иногда, — прошептала она.

— Для чего?

— Я не знаю.

— Неправда.

Она закусила губу.

— Для сна. Для успокоения. От головной боли.

— И она сама велела тебе нести цветы мне в комнату?

— Да, миледи.

— С какими словами?

Лина побледнела.

Я смотрела не мигая. Иногда человеку достаточно понять, что отмолчаться уже не получится, и он начинает выдавать нужное сам, лишь бы это быстрее закончилось.

— Она сказала… что новой госпоже в восточном крыле будет полезно привыкнуть к запаху дома.

Вот оно.

Я чуть склонила голову.

— Полезно привыкнуть к запаху дома, — повторила я. — Какая удивительно точная фраза для женщины, которая носит траур, как корону.

Ханна впервые подала голос без вопроса:

— Миледи, я не знала, что в цветы что-то подмешают. У нас в оранжерее такого не делают. Мы только срезаем, упаковываем и отдаем. Но…

Она замолчала.

— Но?

— Иногда для северного крыла отдельно просят белые астралии. Только их. И всегда с самыми длинными стеблями.

— Почему это важно?

— Потому что в полый стебель легче ввести что угодно, если делать это тонкой иглой, — сказала я.

Ханна закрыла рот, словно проговорилась не мне, а собственной беде.

— Кто тебя этому научил? — спросила я.

— Никто, миледи. Я просто… видела однажды, как мастер Орин держал стебель над светом и что-то проверял. Тогда подумала, что это из-за болезни растений.

Я усмехнулась без радости.

— Конечно. Болезнь растений. А потом эти растения оказываются у постели больных людей. Как удобно устроен мир, когда никто не любит задавать следующий вопрос.

Лина уже почти плакала, но старалась делать это тихо. Дисциплинированная прислуга. Мне всегда особенно жаль именно таких: их ломают не потому, что они злы, а потому, что они приучены бояться точнее, чем думать.

— Селеста знает, что ты сейчас здесь? — спросила я.

— Нет, миледи. Я сказала, что меня позвали помочь в бельевой.

— Хорошо. Значит, у нас есть немного времени до того, как она поймет, что ее цветы заговорили.

Я взяла один из бутонов и осторожно покрутила в пальцах.

— Слушайте меня внимательно обе. Сейчас вы выходите отсюда и ведете себя так, будто этот разговор был о расшитой скатерти и нехватке лавандового мыла. Никому ни слова о коробке, о запахе, о стеблях, о северном крыле и о том, что я знаю про Ориновы флаконы. Если одна из вас проговорится раньше времени, вас не спасет даже то, что я сегодня в хорошем настроении. Ясно?

Обе кивнули.

— Но, — добавила я, — если кто-то из дома попытается заставить вас молчать слишком настойчиво, приходите сразу ко мне. Не к Марвен. Не к Орину. Не к Селесте. Ко мне.

Лина подняла заплаканные глаза.

— Почему вы нам помогаете?

Я посмотрела на нее.

— Не льсти себе. Я помогаю себе. Просто в этой истории наши интересы пока совпадают.

Это ее, кажется, даже успокоило. Честность часто действует на перепуганных людей лучше, чем ложная доброта.

Я отпустила их через задний коридор, чтобы не сталкивались с лишними глазами. Когда дверь за ними закрылась, Мира подошла ближе.

— Вы правда думаете, леди Селеста работает с мастером Орином?

— Думаю, она слишком давно научилась жить рядом с его схемами, чтобы случайно приносить такие букеты. Вопрос только в другом: она в деле с самого начала или просто привыкла пользоваться тем, что уже построили без нее.

— Это хуже?

— Это умнее.

Я взяла коробку и направилась обратно в восточное крыло. На полпути нас встретил управляющий — тот самый плотный мужчина с осторожными глазами, которого я видела в храме. Сегодня он выглядел так, будто уже трижды хотел исчезнуть из этого дома, но жалованье и возраст все еще держали крепче здравого смысла.

— Миледи, — поклонился он. — Позвольте слово.

— Если это слово не «извините», начнем с плохого.

Он моргнул. Наверное, местные женщины редко разговаривали с ним так, будто он тоже часть интерьера.

— Меня зовут господин Тальвер, — сказал он. — Я управляю домом уже шестнадцать лет.

— Прекрасно. Тогда вы шестнадцать лет наблюдаете здесь очень интересные совпадения. Что вам нужно?

Он понизил голос:

— Я бы не хотел, чтобы в доме начались слухи.

— Поздно. В домах вроде этого слухи начинаются раньше правды и живут дольше всех.

Тальвер вздохнул.

— Тогда я скажу прямо. Сегодня после вашего разговора с леди Марвен и мастером Орином слуги уже шепчутся, что новая госпожа вмешивается в лечение и настраивает лорда против семьи.

— Очаровательно. Значит, мою профессию уже перевели на местный язык как «дерзость».

— Я не разделяю этих слов, миледи.

— Тогда зачем вы их мне принесли?

— Чтобы вы были осторожнее.

Я остановилась.

— Господин Тальвер, вы сейчас напоминаете мне человека, который увидел пожар и решил прежде всего предупредить свечу, чтобы она не выглядела слишком вызывающе.

Он потер переносицу, явно устав от меня еще до того, как успел стать полезным.

— Леди Марвен привыкла, что дом живет без потрясений.

— А лорд Рейнар привык, что ему подмешивают покой в чай, колют удобство в вену и носят цветы с сюрпризом. Не кажется ли вам, что масштаб неприятности слегка неравный?

На лице управляющего мелькнуло что-то вроде испуга. Значит, про цветы он пока не знал. Хорошо.

— Миледи… — начал он.

— Не надо, — перебила я. — У меня сегодня уже был переизбыток мужского тона, объясняющего, что мне следует быть мягче. Если вы хотите мне помочь — принесите список тех, кто за последние полгода отвечал за поставки лекарств, уход за восточным крылом и доступ в северное. Если не хотите — просто отойдите с дороги.

Он молчал. Долго. Потом очень медленно кивнул.

— Я постараюсь.

— Не старайтесь. Сделайте.

Я пошла дальше, не оглядываясь. За спиной Тальвер так и остался стоять в коридоре, словно впервые понял, что новая жена не просто шумная. Новая жена умеет превращать его осторожность в поручение.

Когда я вошла в спальню, Рейнар уже не спал. Лежал на спине, одну руку закинув за голову, и смотрел в потолок с видом мужчины, которому мир снова выдали плохо собранным.

— Ну? — спросил он, не повернув головы. — Дом уже признал вас стихийным бедствием?

— Пока только вредной привычкой. Но я работаю над ростом репутации.

Я поставила коробку на стол и рассказала ему все. Про Лину. Про Ханну. Про флаконы, которые Орин присылает Селесте. Про фразу «полезно привыкнуть к запаху дома». Про длинные полые стебли. Про то, что цветы, вероятнее всего, предназначались мне, а не ему.

Он слушал молча. Только под конец резко выдохнул и прикрыл глаза ладонью.

— Значит, они начали работать и через вас тоже.

— Да. Видимо, сочли, что проще немного притупить мне голову, чем спорить вслух. Не люблю, когда люди выбирают легкие решения за мой счет.

— Вы держитесь странно спокойно.

— Я не спокойно держусь. Я просто уже дошла до того состояния, когда злость начинает работать точнее эмоций.

Он убрал руку с лица и посмотрел на коробку.

— Селеста давно приносила Элизе такие корзины. Та ставила их сначала в спальне, а потом всегда просила вынести. Говорила, от них становится душно.

— И никто не считал это странным.

— В доме, где всем удобнее думать, что женщины просто капризны, вообще многое не считают странным.

Я подошла к окну и распахнула створку сильнее. В комнату вошел холодный воздух. Белые бутоны в коробке качнулись едва заметно.

— Сегодня я поняла одну неприятную вещь, — сказала я.

— Только одну?

— Не язвите. Да, одну главную. В этом доме мою профессию уже сочли дерзостью, потому что она мешает врать складно. А мою тишину, вероятно, заранее приняли бы за слабость.

— И это вас оскорбляет.

— Нет. Это меня развлекает. Потому что теперь я точно знаю, чего они ждали. Покорной жены при полуживом хозяине. Немного испуганной. Немного благодарной. Немного сонной. А получили женщину, которая режет их цветы, вскрывает шкафы и требует списки поставщиков.

Угол его рта дрогнул.

— Тяжелое разочарование для дома.

— Пусть терпят.

Я повернулась к нему.

— Завтра я хочу осмотреть северное крыло.

— Без приглашения Селесты?

— Разумеется. Я же не сошла с ума, чтобы ждать приглашения от женщины, которая присылает одурманенные букеты.

— Марвен поднимет шум.

— Прекрасно. Мне уже начинает казаться, что без шума здесь вообще ничего не двигается.

Он смотрел на меня долго. Потом сказал:

— Вы действительно не умеете бояться вовремя.

— Умею. Просто не вижу в этом высокой доходности.

— А если они ударят сильнее?

Я подошла ближе к кровати.

— Тогда ударю в ответ точнее.

Он молчал. И в этом молчании впервые не было прежней настороженной враждебности. Недоверие — да. Усталость — безусловно. Но уже не та ледяная дистанция, с которой он встретил меня у алтаря. Мы все еще не были союзниками в красивом смысле слова. Просто двумя людьми, которых один и тот же дом пытался сделать удобнее разными способами.

— Отдохните, — сказала я. — Вечером попытаемся пройтись еще раз. И да, я хочу, чтобы ночью здесь дежурила только Мира.

— А если тетка пришлет другую сиделку?

— Тогда эта сиделка очень быстро поймет, что у меня тяжелый характер и свободная рука.

— Обнадеживает.

— Для меня — да.

Я накрыла коробку тканью и поставила ее подальше от кровати.

За окном темнело. В длинном коридоре за дверью уже начинала копиться вечерняя тишина — та самая, которую в этом доме, видимо, считали признаком порядка. А я уже знала, что это не порядок. Это просто хорошо выученная привычка не шуметь, пока рядом кого-то медленно душат удобством.

И именно поэтому я не собиралась быть тихой.

В этом доме мою профессию сочли дерзостью.

А мою тишину — слабостью, которой можно воспользоваться.

Очень жаль для них.

Я умею работать и в первом режиме, и во втором.

Но если уж меня заставляют выбирать, я всегда выбираю тот, от которого потом плохо спят виноватые.