Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента

Глава 18 Я увидела мужа не пациентом в день, когда он впервые защитил меня как свою женщину

Утро после предложения стать богатой вдовой всегда пахнет хуже обычного.

Не потому, что воздух меняется. А потому, что ты уже знаешь цену, в которую кто-то оценил твою совесть, и с этого момента даже чай в чужом доме начинает казаться частью сделки. Я почти не спала. Рейнар — тоже, хотя делал вид, будто его вполне устраивает роль мужчины, который способен после такого разговора просто отвернуться к стене и достойно дышать до рассвета. Врать он умел неплохо. Но уже недостаточно хорошо для меня.

Я сидела у окна с бумагами Тальвера и собственными заметками, пытаясь собрать внешнюю часть схемы: земли, доходы, доверительное управление, подписи, кто из соседних родов связан с домом Валтера через старые договоры, кто мог бы выиграть от того, что хозяин дома официально жив, но фактически неуправляем. Чем дальше я шла, тем мерзее вырисовывалась картина.

Если Рейнар полностью возвращал себе власть, кто-то терял не только удобного полубольного родственника. Кто-то терял доступ к потокам денег, к земле, к решениям, к возможности подписывать от его имени или хотя бы использовать его слабость как повод для чужого руководства.

Проще говоря, мой муж был не просто человеком. Он был узлом. И слишком многие присосались к нему как к живому разрешению продолжать хорошо устроенную жизнь.

— Вы опять смотрите на бумаги так, будто им осталось жить до обеда, — сказал Рейнар.

Я подняла голову.

Он уже не лежал. Сидел в кровати, рубашка расстегнута у горла, волосы растрепаны сильнее обычного, взгляд тяжелый, но ясный. После вчерашнего ужина и ночного разговора он должен был выглядеть хуже. А выглядел иначе. Слабым — да. Уставшим — безусловно. Но не потерянным.

— Неплохое утро, — сказала я. — Вы все еще на этом свете. Я все еще злая. Значит, работаем.

— Как трогательно.

— Привыкайте. Сегодня у нас список людей, которые хотели бы, чтобы вы были мягче, тише и значительно мертвее по документам.

Он провел рукой по лицу.

— Вы нашли что-то новое?

— Да. Ваша болезнь, похоже, хорошо кормила не только дом. Несколько платежей по соседним землям проходили через доверительных управляющих с пометкой «по состоянию лорда». И если верить цифрам, пока вы лежали в восточном крыле, некоторые очень удачно расширяли свое влияние.

— Кто?

— Пока точно не скажу. Но список становится все веселее.

Он хотел что-то ответить, но в дверь резко постучали. Не так, как обычно здесь стучат слуги. Без вежливой паузы. Быстро. Нервно.

Я встала.

— Кто?

— Госпожа, это Мира! — донеслось снаружи. — Внизу… внизу что-то случилось.

Я открыла.

Она влетела в комнату белая как полотно.

— Что?

— В северном крыле шум. Леди Селеста кричала на горничную. Потом я слышала, как кто-то из мужчин внизу говорил, что вас надо срочно позвать в малый внутренний сад. Там… там ждут.

— Кто ждет?

— Не знаю, госпожа. Но один из охранников сказал, что это касается вас и милорда. И лучше прийти без шума.

Я переглянулась с Рейнаром.

— Слишком прямолинейно для Марвен, — сказал он.

— И слишком срочно для новой попытки подкупа, — ответила я.

Внутри уже поднималось знакомое ощущение: сейчас что-то рванет. Не красиво, не умно, а грубо. Когда тонкие схемы дают трещину, в ход часто идет примитивная сила.

— Вы остаетесь здесь, — сказала я Рейнару.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Вы вчера едва не свалились после ужина, а ночью вам предлагали мое вдовство. Сегодня вы никуда не идете, пока я не вернусь и не проверю, что там вообще происходит.

Он отбросил одеяло.

— Если речь идет о вас, я не останусь лежать в постели, как хорошо воспитанный полутруп.

Я уже открыла рот, чтобы отрезать что-нибудь особенно ядовитое, но осеклась.

Потому что именно это он и имел в виду. Не гордость. Не мужской жест. Не пустой контроль. Он не собирался опять позволить дому действовать через меня, пока сам лежит и ждет сводки.

Очень не вовремя в нем просыпалась эта черта.

И именно поэтому спорить стало труднее.

— Тогда встаете и идете только рядом со мной, — сказала я. — Без геройства. Без попыток играть в восстановленную власть, если колени решат иначе.

— Какая честь.

— Не бесите меня. У меня плохое предчувствие.

Он встал быстрее, чем мне нравилось. Я уже хотела рявкнуть, но увидела, что сегодня движение дается ему немного увереннее. Не легко. Но уже без той беспомощной задержки, которая выдавала каждый переход тела из покоя в действие. Это порадовало бы меня гораздо больше, если бы мы не собирались сейчас идти туда, куда нас слишком настойчиво звали.

Мы вышли в коридор втроем: я, Рейнар и Мира, которую я сразу отправила назад, как только убедилась, что двери восточного крыла закрыты. Малый внутренний сад находился между северным и западным крылом — не публичное место, не парадное, а что-то среднее между красивой прогулочной клеткой и тихим карманом дома, где удобно встречаться без лишних глаз.

Когда мы свернули в арочную галерею, я уже увидела впереди двух мужчин у входа в сад.

Не домашняя охрана.

Слишком одинаковые.

Слишком молчаливые.

Слишком явная попытка выглядеть просто людьми при двери.

— Назад, — сказала я сразу.

Но поздно.

Один из них шагнул вперед.

— Миледи. Милорд. Вас просят пройти.

— Кто? — спросил Рейнар.

Вместо ответа второй перекрыл нам путь к отступлению.

Прекрасно.

Вот и закончилось утро вежливых намеков.

— Не люблю, когда меня просят так, будто выбор уже сделали за меня, — сказала я.

Первый мужчина не шелохнулся.

— Нам велено сопроводить миледи вниз. Без шума.

— А милорд?

— Милорд должен вернуться в свои покои и не вмешиваться.

Я почувствовала, как рядом со мной изменилось дыхание Рейнара. Не от страха. От той самой злости, которая в нем всегда приходила раньше правильного решения.

— Ошиблись адресом, — сказал он очень тихо.

Мужчина сделал еще шаг.

— Милорд, не осложняйте.

— А вы, — ответил Рейнар, — уже достаточно осложнили тем, что подошли к моей жене в моем доме без разрешения.

Я повернула голову. Его лицо в этот момент было не больного мужчины. Не пациента, не цели, не узла в чужой схеме. Это было лицо хозяина, которого слишком долго пытались держать в тумане, а теперь кто-то сделал роковую глупость — пошел к его женщине напрямую, как к вещи, которую можно просто увести.

Я увидела его не пациентом именно тогда.

Не в постели. Не за ужином. Не в архиве.

А сейчас — в той секунде, когда между мной и этими людьми встал не больной мужчина, а очень злой хозяин своей территории.

Первый охранник, кажется, тоже это понял слишком поздно. Он потянулся ко мне.

Рейнар ударил его раньше.

Не эффектно. Не театрально. Просто коротко, точно и с той яростью, которая рождается не из драки как удовольствия, а из невозможности снова смотреть, как кого-то решают за тебя. Кулак врезался мужчине в челюсть так, что тот качнулся в сторону колонны.

Второй рванулся ко мне.

Я отступила на полшага и врезала ему тяжелой металлической папкой Тальвера по лицу раньше, чем он успел схватить меня за руку.

Очень полезная вещь, бумажная работа.

Но дальше стало хуже.

Первый уже пришел в себя и полез на Рейнара всерьез — не как на больного, а как на помеху. Рейнар успел отбить первый захват, но я слишком хорошо видела цену этого движения. Он дрался не телом, которое полностью вернулось, а телом, которое еще только выдирали обратно из долгой слабости. И именно поэтому все происходящее сразу стало очень грязным.

— Назад! — рявкнул он мне.

Разумеется, я не послушалась.

Второй снова бросился ко мне, на этот раз сзади. Я резко развернулась, но он все-таки успел схватить меня за локоть.

И в следующую секунду Рейнар сорвался уже не в злость — в чистую, страшную, мужскую ярость.

Я никогда раньше не видела его таким.

Он не бил красиво. Не держал осанку. Не экономил силы. Просто врезался в нападавшего всем тем остатком мощности, который еще недавно все в доме считали исчерпанным. Первый охранник отлетел в каменную скамью, второй отпустил меня и попытался ударить Рейнара в живот. Тот успел перехватить его руку, но я увидела, как резко побледнел у него лоб и как дрогнула правая нога.

— Рейнар!

Поздно.

Он все равно пошел дальше.

И в этой секунде я окончательно поняла: мужчиной он был опасным не потому, что умел командовать, молчать или красиво держать лицо. Опасным он становился тогда, когда переставал щадить себя ради защиты того, что уже признал своим.

К несчастью для моего спокойствия, сегодня этим «своим» оказалась я.

Я подхватила тяжелый горшок с карликовым лавром с ближайшей подставки и швырнула его во второго, пока тот снова собирался рвануться вперед. Горшок попал в плечо, земля брызнула по плитке, мужчина выругался и на секунду потерял равновесие. Этого хватило, чтобы Рейнар врезал ему локтем в шею.

Первый охранник, уже оклемавшись, пошел на него сзади.

Я заорала прежде, чем успела подумать:

— Слева!

Рейнар обернулся, но слишком поздно. Удар пришелся вскользь по ребрам, и я услышала, как у него сбилось дыхание.

Все.

На этом мой страх закончился.

Осталась только та холодная, очень ясная ярость, с которой я обычно иду в операционную, когда счет уже пошел не на минуты, а на чью-то наглость.

Я схватила со столика для инструментов длинные садовые ножницы и шагнула между вторым охранником и Рейнаром.

— Еще один шаг, — сказала я очень спокойно, — и я впервые за утро сделаю что-то, о чем не пожалею.

Они замерли.

Оба.

Потому что одно дело — увести женщину тихо.

Другое — понять, что эта женщина смотрит на тебя так, будто выбор между коленной чашечкой и горлом для нее сейчас просто вопрос угла.

Из галереи наконец раздались шаги.

Громкие. Много.

Кто-то из слуг, видимо, все же услышал шум или Мира сделала то, что я велела, — подняла полдома криком. Охранники переглянулись, и в этот момент я поняла, что брать нас сейчас уже поздно. Слишком много свидетелей. Слишком шумно. Слишком явно.

— Это ошибка, — сказал первый.

— Нет, — ответила я. — Ошибка — это когда вы пришли за мной при нем.

Они рванули в сторону арки так быстро, как будто их сам дом выплюнул. Через секунду в сад влетели два лакея, Тальвер и еще трое людей из охраны восточного крыла. Все увидели достаточно: разбитый горшок, землю на плитке, меня с ножницами в руке, Рейнара, тяжело дышащего у скамьи, и двух удаляющихся мужчин, которых уже поздно было задерживать без прямой команды.

Тальвер побледнел.

— Милорд…

— Закрыть двор, — выдохнул Рейнар. — Никого не выпускать из западной галереи. И привести ко мне каждого, кто сегодня дежурил у внутренних переходов.

Вот так. Сразу. Без обсуждений. Без того тумана, в котором его годами держали.

Тальвер кивнул и рявкнул приказ так быстро, что я почти его зауважала заново.

Только когда люди сорвались с места, я повернулась к Рейнару полностью.

Он стоял. Все еще стоял. Но уже на той опасной грани, где упрямство еще держит позвоночник, а тело уже начинает мстить за каждую секунду на ногах.

— Сядьте, — сказала я.

— Сейчас…

— Немедленно.

На этот раз он не спорил.

Опустился на скамью слишком тяжело. Левая рука ушла к боку, дыхание стало рваным. Я присела перед ним, не обращая внимания на людей вокруг.

— Где?

— Ребра. И…

Он оборвал фразу, но я и сама видела: правая нога снова подрагивала от перенапряжения.

— Снимайте сюртук.

— Здесь?

— Здесь. Или вы хотите доиграть в достоинство с треснувшим боком?

Я расстегнула пуговицы сама, не дожидаясь, пока он соберет из остатков дыхания очередную язвительность. Под рубашкой уже проступала темная полоса на боку. Не перелом, надеялась я. Но удар был хороший. Слишком хороший для человека, которого дом до сих пор привык считать неспособным дойти до лестницы без чужой заботы.

— Вот суки, — сказала я тихо.

— Очень медицинский термин.

— Молчите.

Он опустил голову и вдруг почти рассмеялся сквозь боль.

— Вы с ножницами, кстати, выглядели устрашающе.

— А вы с разбитой физиономией вашего охранника выглядели как очень плохая идея для тех, кто решил меня увести.

Он посмотрел на меня сверху вниз. Лицо бледное, губы чуть сжаты от боли, в глазах — все еще остатки той ярости, в которой он бросился между мной и чужими руками.

— Я же говорил, — произнес он тихо, — что дальше будет хуже.

Я замерла на секунду.

— Да, — сказала. — Но вы не уточнили, что начнете лично бить первых идиотов, которые решат проверить это на мне.

Уголок его рта дрогнул.

И тут меня накрыло по-настоящему.

Не страхом уже. Он пришел потом.

Сначала пришло другое: слишком резкое, слишком женское, слишком личное понимание того, что этот мужчина только что полез в драку не за власть, не за титул, не за порядок в доме. За меня.

Ненавижу такие моменты. Они расшатывают внутреннюю дисциплину хуже любой отравы.

Тальвер вернулся слишком быстро.

— Западная галерея перекрыта, милорд. Люди проверяют все внутренние выходы. Но…

— Но что?

— Один из конюхов видел похожих мужчин утром у хозяйственного двора. Им позволили пройти по записке с печатью северного крыла.

Я медленно подняла голову.

Селеста.

Или тот, кто очень хотел, чтобы след лег на нее раньше времени.

Но сейчас это уже не имело значения.

Потому что под ногами дома впервые произошла не тихая интрига, а открытая попытка убрать меня с дороги.

И все это видели.

— Отлично, — сказала я, поднимаясь.

— Что именно отлично? — спросил Рейнар.

— То, что теперь у нас не только бумаги, цветы, шприцы и ночные предложения. Теперь у нас еще и провалившееся похищение в вашем собственном саду. Дом начинает терять изящество. А это почти всегда значит, что мы попали туда, где им уже больно.

Он смотрел на меня так, словно хотел одновременно и встряхнуть, и притянуть ближе. Очень неудобное выражение для мужчины с ушибленными ребрами.

— Я только что получил в бок из-за вашей невыносимости, — сказал он.

— Нет. Вы получили в бок из-за чужой уверенности, что вашу жену можно трогать руками.

— И вас это почему-то бесит больше всего.

— Да.

Он медленно выдохнул.

А потом произнес то, чего я, наверное, боялась услышать сильнее, чем любую угрозу от Марвен:

— Хорошо.

— Что «хорошо»?

— Хорошо, что вас это бесит.

И в этот момент я окончательно увидела в нем не пациента.

Не только пациента.

А мужа.

Проклятье.

Очень невовремя и очень опасно.

Потому что после такого уже гораздо труднее убеждать себя, что вся эта война — просто работа.