Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента

Глава 17 Ночью мне предложили стать вдовой за очень большие деньги

После поцелуя дорога обратно в восточное крыло показалась мне длиннее, чем весь этот дом вместе с его башнями, галереями и родовыми портретами. Не потому, что я вдруг разучилась ходить. И не потому, что Рейнар стал тяжелее опираться на собственное тело. Хотя и это тоже. Просто иногда одна ошибка меняет геометрию пространства сильнее любого ремонта.

Мы шли молча.

Я — слишком собранно для женщины, которую только что поцеловали так, будто мужчина не придумал способа хуже сказать «ты была рядом».

Он — слишком прямо для человека, у которого после ужина дрожали пальцы и гудела голова.

В другой жизни я, может быть, позволила бы себе разложить по полкам, что именно произошло за тем столом и почему меня так взбесило, что это произошло именно сейчас. В этой — просто считала шаги, следила, как он переносит вес на правую ногу, и отмечала, что к вечеру плечи у него снова начали каменеть от усталости.

Очень романтично.

— Если вы будете смотреть на меня так сосредоточенно, — сказал он, не поворачивая головы, — я решу, что поцелуй вы оценили как клиническое осложнение.

— Пока как фактор, мешающий дисциплине наблюдения.

— Какая трагедия.

— Не переоценивайте себя.

— Уже поздно.

Я едва не усмехнулась. Едва.

Потому что в этом был весь он: даже после такого вечера, после архива, ужина, приказов, теток, бумаг и почти обрушившегося на нас дома он находил силы говорить так, будто не я только что целовала в ответ, а он проводил неприятный, но вполне управляемый эксперимент.

Ненавижу мужчин, которые умеют собирать себя так быстро.

И, кажется, именно поэтому мне от них хуже всего.

Когда мы наконец вошли в спальню, я сразу поняла, что здесь кто-то был.

Не по открытому ящику. Не по украденной папке. Они уже научились осторожности. Просто запах в комнате изменился. Едва-едва. Не лекарство. Не цветы. Что-то другое: чужой холодный парфюм и след влажной кожи перчаток, которыми трогали вещи, стараясь не оставлять ничего своего.

Я замерла на пороге.

— Что? — спросил Рейнар.

— Здесь были.

Он мгновенно собрался. Вся усталость не исчезла, конечно. Но ушла на второй план, как у хищника, который даже раненым все равно первым слышит движение в темноте.

— Уверены?

— Да.

Я прошла к столу. Бумаги лежали на месте. Коробка с уликами тоже. Кровать выглядела нетронутой. Но на спинке кресла висел мой платок — на ладонь дальше, чем я его оставляла. И на краю шкафа темнел почти незаметный отпечаток влаги. Кто-то вошел, осмотрелся, ничего не взял и ушел слишком быстро, чтобы успеть придумать хорошую ложь на случай встречи.

— Мира, — сказала я громче.

Дверь смежной комнаты открылась сразу. Она появилась так быстро, будто стояла там весь вечер на одной нервной молитве.

— Госпожа?

— Кто заходил?

Мира побледнела.

— Никто… то есть… леди Марвен присылала служанку узнать, не нужно ли вам что-то к ночи. Но я сказала, что вы еще не вернулись. Потом мастер Орин заходил, но я не впустила. А после…

— После?

— После я слышала шаги в коридоре. Думала, это охрана. Не открывала.

— Видела кого-нибудь?

— Нет.

Я кивнула. Не ее вина. Дом уже понял, что ломиться в лоб неудобно. Значит, будут нюхать щели.

— С этого момента, — сказала я, — если кто-то подходит к двери после заката, ты не просто не открываешь. Ты запоминаешь шаги, голос, запах, все, что сможешь. И сразу говоришь мне. Даже если это покажется глупостью.

— Да, госпожа.

Я отпустила ее и только тогда повернулась к Рейнару. Он стоял у камина, опираясь ладонью о полку чуть сильнее, чем ему бы хотелось показать. Усталость все-таки брала свое.

— Ложитесь, — сказала я.

— Вы произносите это все увереннее.

— А вы все чаще делаете вид, что можете игнорировать очевидное.

Он хотел ответить, но в дверь вдруг постучали.

Один раз.

Потом второй.

Не приказно. Не робко. Очень точно.

Мы оба замолчали.

Мира застыла у стены.

— Кто? — спросила я.

— Друг, — ответил мужской голос снаружи.

Я посмотрела на Рейнара. Он нахмурился.

— У меня нет друзей, которые так стучат ночью.

— Очень печально для вашей социальной жизни.

Голос за дверью прозвучал снова, теперь тише:

— Если миледи хочет услышать предложение, от которого в этом доме становятся свободнее, лучше сделать это без лишних ушей.

Вот так.

Не угроза. Не ласка. Сделка.

Самый мерзкий жанр.

— Кто это? — спросила я негромко.

Рейнар медленно покачал головой.

— Не знаю. Но голос не из слуг. И не из семьи.

Я подошла к двери сама.

— Мира, останься здесь. Если через пять минут я не вернусь, буди полдома. Желательно с криком.

— Госпожа…

— Делай, как сказала.

Я вышла в коридор и прикрыла за собой дверь.

У стены, у дальнего окна, стоял мужчина лет сорока. Не местный слуга — слишком хорошо одет. Не дворянин дома — слишком осторожен в осанке. Темный плащ, перчатки, аккуратная борода, спокойное лицо человека, который привык приходить с предложениями туда, где люди уже не любят свет.

— Вы? — спросила я.

— Я представляю интересы тех, кому небезразлично, как именно будет устроено будущее этого дома.

— Великолепно. Еще один.

Он не улыбнулся.

— Леди, прошу всего минуту.

— У вас уже тридцать секунд ушло на то, чтобы звучать как посредник по продаже совести. Дальше лучше быстрее.

Он чуть склонил голову. Меня явно пытались оценить еще до этой встречи, но, кажется, предупреждали недостаточно хорошо.

— Скажем так, — произнес он, — не всем выгодно, чтобы лорд Рейнар пережил ближайшие месяцы с полной ясностью и вернувшейся властью.

— Да что вы. А я-то думала, тут все просто переполнены семейной любовью.

— И не всем выгодно, чтобы вы оказались женщиной, готовой за него бороться.

— Наконец-то хоть кто-то в этом доме начал быстро соображать.

Он не отреагировал. Значит, пришел не спорить.

— Мне поручено передать вам предложение. Вы покидаете восточное крыло. Завтра же. Под предлогом недомогания, тревоги, чего угодно. Возвращаетесь в город или в один из загородных домов, который вам укажут. Брак сохраняется на бумаге. Ваше положение — тоже. Более того, вам будет обеспечено ежегодное содержание, достаточное, чтобы никогда не нуждаться в деньгах и не зависеть ни от одной ветви рода.

Я смотрела на него молча.

Он выдержал паузу и добавил:

— Взамен вы перестаете вмешиваться в лечение милорда, не поднимаете шум вокруг старых бумаг, не требуете писем Элизы и не задаете новых вопросов о доме.

— И позволяю всем спокойно дождаться, пока мой муж снова станет удобной полумертвой тенью.

— Вы позволяете дому избежать большого разрушения.

Я усмехнулась.

— Люблю, когда мне убийство подают под соусом архитектурной заботы.

Он впервые позволил себе что-то вроде раздражения.

— Леди, речь идет не только о вас. Если вы продолжите, вас сломают вместе с ним. Это не поэтическое предупреждение. Это математика.

— А сколько стоит такая математика?

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист и протянул мне.

Там была сумма.

Очень большая. Неприлично большая. Именно такая, которой расчетливые люди измеряют человеческую готовность вовремя перестать быть принципиальными.

— Щедро, — сказала я. — Значит, я действительно мешаю серьезным людям.

— Вы мешаете не тем, что знаете. А тем, что не боитесь использовать знание.

— Ошибаетесь. Боюсь. Просто продаюсь плохо.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Это не только деньги. Это безопасность.

— Чья?

— Ваша.

— А его?

— Если вы отойдете, лечение продолжится в контролируемой форме. Лорд проживет дольше, чем при открытом конфликте.

Вот это уже было почти красиво.

Не «умрет». Не «не выживет». А вот так — проживет дольше. Как скотина на хорошем содержании.

Я медленно сложила лист обратно и протянула ему.

— Передайте своим интересам, что они выбрали не ту жену для подкупа.

— Вы даже не спросили, кто за этим стоит.

— А зачем? Чтобы потом красиво цитировать на допросе? Нет. Мне пока достаточно знать, что вы пришли сюда ночью с ценой за мое молчание. Уже одно это делает ваше лицо очень полезным.

Он не взял лист.

— Подумайте до утра.

— Нет.

— Вы слишком уверены, что сможете удержать его на ногах.

— А вы слишком уверены, что женщины всегда начинают считать деньги быстрее, чем мертвецов.

На этот раз он все-таки взял бумагу обратно.

— Тогда мне жаль вас.

— Не надо. Лучше пожалейте себя, если я утром решу описать ваш плащ Тальверу, а лицо — половине охраны.

— Вы этого не сделаете.

— Почему?

— Потому что поймете: разговор со мной — не худшее, что вам предложат, если вы продолжите.

И ушел.

Не резко. Не торопливо. Спокойно. Как человек, привыкший, что после таких встреч люди обычно дрожат и начинают пересчитывать варианты выживания.

Очень жаль для него.

Я постояла у окна еще несколько секунд, пока шаги не стихли окончательно. Потом вернулась в комнату.

Рейнар уже стоял, хотя я ясно велела ему лежать. Разумеется.

— Ну? — спросил он.

— Вам предлагают очень дорогую вдову.

Он застыл.

Я пересказала все без украшений. Сумму. Условия. Формулировку про «проживет дольше». Ночной визит. Тон. Лицо. То, как человек говорил не как член семьи, а как посредник между несколькими центрами выгоды.

Пока я говорила, лицо Рейнара менялось мало. Но я уже умела читать его по другим вещам — по тому, как напряглась челюсть, как слишком спокойно легли пальцы на край камина, как потемнел взгляд.

— Значит, — произнес он наконец, — дело давно вышло за пределы дома.

— Да.

— И кто-то уже считает, что дешевле купить мою жену, чем продолжать ждать, пока вы оба начнете копать дальше.

— Наконец-то вы оценили мой рыночный потенциал.

Он посмотрел на меня так резко, что я почти улыбнулась.

Почти.

— Это не смешно.

— Нет. Но если я сейчас не скажу что-нибудь ядовитое, мне захочется кого-то зарезать. А у нас и так уже тесно с трупами в сюжете.

Он медленно отошел от камина и сел в кресло. Не от слабости только. От мысли. Я видела это состояние у людей, которым внезапно показывают не новую улику, а новый масштаб катастрофы.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил он тихо.

— Да. Что ваша болезнь выгодна не только тетке, лекарю и красивой женщине в трауре. На вас, вероятно, завязаны деньги, договоры, земли, влияние — что-то, что должно оставаться под управлением, пока вы официально живы, но фактически безопасны.

— И если я встану окончательно…

— Кто-то лишится слишком многого.

Молчание стало тяжелым.

Мира стояла у стены, бледная, как сама дурная новость.

— Госпожа… — прошептала она. — Может, стоит позвать охрану?

— И сказать что? Что ночью к новой госпоже пришел вежливый торговец ее вдовством? Боюсь, половина охраны и так уже работает на чьи-то интересы.

Рейнар поднял голову.

— Он прав в одном.

Я повернулась к нему.

— Даже не начинайте.

— Он прав в одном, — повторил он жестче. — Дальше будет хуже.

— Да.

— Для вас тоже.

— Да.

— И после этого вы все еще…

Он не договорил.

Я подошла ближе.

— Что «все еще»?

— Все еще хотите здесь оставаться?

Вот оно.

Не запрет. Не приказ. Вопрос.

Хуже.

Потому что честные вопросы всегда бьют сильнее чужого контроля.

— Да, — сказала я.

— Даже после такого предложения?

— Особенно после него.

— Почему?

Я посмотрела на него очень прямо.

— Потому что теперь я точно знаю, что вы не просто больной муж в ядовитом доме. Вы актив, Рейнар. Живой ключ к чьим-то деньгам, власти и будущему. И если они уже пришли покупать мое молчание, значит, у нас под ногами не семейная драма. У нас крупная схема. А я терпеть не могу, когда меня считают человеком, которого можно вовремя перекупить.

Он молчал. Но в его молчании уже не было прежнего недоверия. Только очень темная, взрослая внимательность.

— Вы сумасшедшая, — сказал он наконец.

— Возможно. Но не продажная.

— Иногда разницы почти нет.

— Для мужчин, которые привыкли все измерять управляемостью, — возможно.

Он провел рукой по лицу. Потом снова посмотрел на меня.

— Если они решат ударить через вас, я…

— Нет.

— Что?

— Даже не пробуйте продолжать эту фразу чем-нибудь героическим. У меня был слишком длинный день.

Угол его рта дернулся.

— Вы не даете мне даже красивую угрозу в защиту жены?

— Нет. Во-первых, это пошло. Во-вторых, вы пока едва стоите после собственного ужина. В-третьих, если кто-то и будет решать, как именно меня защищать, то сначала этот кто-то научится не падать у лестницы.

— Какая безжалостность.

— Да. Зато эффективная.

Он вдруг тихо рассмеялся. Коротко. Низко. Усталость не ушла, тревога тоже, но смех все равно прорвался — как у человека, который уже слишком много дней дышал страхом и наконец увидел рядом кого-то, кто в ответ на предложение стать богатой вдовой только точнее выпрямляет спину.

И в этот момент мне стало до болезненного ясно, что именно делает наш брак по-настоящему опасным.

Не поцелуй.

Не бумаги.

Не семейные сцены.

А то, что мы оба уже начинаем выбирать друг друга не только против них, но и вопреки удобству.

Очень плохая тенденция.

— С этого момента, — сказала я, — никакой ночной ходьбы без меня. Никаких разговоров с незнакомыми людьми. Никакой еды или питья без проверки. И да, я хочу знать, какие внешние партнеры дома могли быть заинтересованы в вашем полумертвом управлении.

— Вы собираетесь допросить меня сейчас?

— Нет. Сейчас я собираюсь проследить, чтобы вы не свалились после сегодняшних новостей. А утром — да. Очень подробно.

— Какая у меня насыщенная семейная жизнь.

— Терпите. Могло быть хуже.

— Например?

— Например, я могла бы взять деньги.

Он посмотрел на меня так резко, что даже Мира вздрогнула.

— Не шутите так.

Я замерла.

Вот это уже было по-настоящему.

Не светская резкость. Не игра. Не ядовитая реплика.

Чистая реакция мужчины, который вдруг слишком ясно представил, что мог бы меня потерять не через смерть, а через расчет.

И именно это меня задело сильнее, чем хотелось бы.

— Ладно, — сказала я тише. — Не буду.

Он несколько секунд не отводил взгляда. Потом медленно кивнул.

— Спасибо.

И вот тут все стало совсем плохо.

Потому что благодарность в его голосе прозвучала честнее, чем поцелуй.

Я отвернулась первой.

— Мира, горячую воду. И запри внешнюю дверь на оба замка. Если ночью кто-нибудь еще захочет обсудить со мной вдовство, я предпочту, чтобы ему пришлось стучать громче.

Когда она вышла, в комнате снова стало тихо.

— Вы не спите сегодня, да? — спросил Рейнар.

— Нет.

— Почему?

— Потому что после таких предложений нормальные люди либо бегут, либо готовятся к следующему удару. Я, как видите, не нормальная.

— Это я уже понял.

Я подошла к окну и задернула штору плотнее. За стеклом чернел мокрый двор. Ни огня, ни движения. Слишком тихо.

— Знаете, что хуже всего в их предложении? — спросила я, не оборачиваясь.

— Что?

— Они даже не усомнились, что вдовство для меня может показаться разумным выходом.

— Для большинства людей так и было бы.

— Значит, большинство слишком дешево устроено.

Он долго молчал. Потом произнес очень спокойно:

— Для меня нет.

Я закрыла глаза на секунду.

Вот и все.

Никакого красивого признания. Никакой театральной нежности. Просто одна фраза, сказанная мужчиной, который только что понял цену моего отказа.

И этого оказалось достаточно, чтобы сердце на секунду ударило не туда, куда положено для хорошей дисциплины.

Проклятье.

— Ложитесь, — сказала я, не поворачиваясь. — Пока я не решила, что сегодня уже слишком много честности на одну ночь.

Он усмехнулся тихо.

— Есть, миледи.

И впервые за все время это прозвучало не как издевка.

Ночью мне предложили стать вдовой за очень большие деньги.

Очень жаль для них.

Потому что именно после таких предложений я обычно перестаю играть в осторожность.