Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента

Глава 11 Он впервые встал с постели, и в комнате стало тесно всем, кроме меня

К вечеру дом притих так, как притихают люди после неудачной попытки отравить воздух и назвать это воспитанием. Никто больше не ломился в восточное крыло с заботой, настоями или рекомендациями сохранять семейное достоинство. Это было почти подозрительно.

Я не люблю затишье после первой драки. Оно всегда означает одно из двух: либо противник испугался, либо ушел думать. Второе обычно опаснее.

Рейнар полулежал в постели, уже заметно собраннее, чем днем. Лицо по-прежнему оставалось бледным, но взгляд был ясным и тяжелым, как у человека, которому слишком долго мешали быть собой, а теперь вдруг отдали часть головы обратно — и он не знает, то ли благодарить, то ли сразу кого-то убить.

Я сидела у окна с листом бумаги, на котором успела набросать схему того, что уже знала: Элиза заметила странности — Элиза умерла; после ее смерти начались приступы; Орин вел двойные записи; Марвен контролировала дом; Селеста носила траур и приносила цветы с примесью; восточное крыло держали под надзором; все попытки Рейнара встать или ожить заканчивались ухудшением. Очень семейная картина. Почти идиллия, если не смотреть слишком внимательно.

— Вы так хмуритесь на бумагу, — сказал Рейнар, — будто она лично виновата в моей родне.

— Бумага хотя бы не улыбается, когда подмешивает дрянь в стебли.

— Справедливо.

Я отложила лист и посмотрела на него.

— Как голова?

— Лучше.

— Честно?

— Для первого дня без их любимого тумана — да.

— Тошнота?

— Почти ушла.

— Ноги?

Он помолчал секунду.

— Злят.

— Отличный симптом. Значит, чувствуются.

Угол его рта дрогнул. Я уже начинала замечать, что его чувство юмора появляется именно там, где другим мужчинам больше нравится величественно страдать. Это было приятно. Не как женщине. Как врачу. У людей, у которых еще хватает сил на злую иронию, обычно больше шансов не лечь красиво навсегда.

Снаружи послышался осторожный стук.

— Да? — отозвалась я.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Мира.

— Госпожа… господин Тальвер прислал список, как вы велели.

— Уже? Удивил.

Она подошла и протянула мне сложенный лист. Я раскрыла его и быстро пробежала глазами. Поставки лекарств, имена слуг, ответственных за доступ в восточное крыло, перечень людей, работавших попеременно с северным. Среди имен два повторялись особенно часто: старшая сиделка Авена и камердинер Марвена, который официально числился в хозяйственной части, а фактически имел ключи почти от всего дома.

— Неплохо, — сказала я. — Значит, у управляющего все-таки есть хребет. Просто он его прячет под жилетом.

Мира неуверенно кивнула и осталась стоять.

— Что еще? — спросила я.

— Леди Марвен велела передать, что через час в большом зале будет семейный вечерний чай. И что милорд, если ему лучше, может спуститься хотя бы ненадолго. Для спокойствия дома.

Я медленно подняла голову.

— Для спокойствия дома?

— Да, госпожа.

Рейнар тихо хмыкнул.

— Надо же. Тетя решила проверить, насколько я еще мебель.

Я посмотрела сначала на него, потом на Миру.

— Кто будет?

— Леди Марвен. Леди Селеста. Мастер Орин, наверное. Еще господин Тальвер. И… кое-кто из старших слуг, если потребуется.

— Если потребуется что? Подтвердить, что хозяин дома по-прежнему дышит по расписанию?

Мира опустила глаза.

— Не знаю, госпожа.

— Зато я, кажется, знаю.

Я отпустила ее жестом. Когда дверь закрылась, в комнате стало очень тихо.

Рейнар смотрел на меня внимательно.

— Вы уже придумали что-то опасное.

— Я? Нет. Это ваша тетка придумала. Она просто еще не поняла, что приглашать меня на семейный чай после отравленных цветов и дневного укола — это не жест примирения. Это шанс, который я не собираюсь упускать.

— Вы хотите, чтобы я спустился.

— Я хочу посмотреть, что сделают лица в этом доме, если вы впервые не будете лежать там, где им удобно вас помнить.

Он отвел взгляд к окну.

— Рискованно.

— Да.

— Мне может не хватить сил.

— Может.

— Я могу упасть посреди их прекрасного чая.

— Тогда я подниму вас. Но они это все равно увидят.

Он молчал. Я ждала. Не потому что хотела надавить. А потому что некоторые решения мужчина должен произнести сам, иначе потом слишком легко сделать вид, будто его снова повели против воли.

— Почему вам так важно, чтобы они увидели? — спросил он наконец.

— Потому что сейчас вся власть в этом доме держится на привычке считать вас наполовину отсутствующим. Пока вы лежите в восточном крыле, они могут спорить о дозах, комнатах и доступе. Но как только вы появитесь перед ними на ногах, даже плохо, даже ненадолго, даже с моей рукой под локтем, им придется заново распределять страх.

Он перевел на меня тяжелый взгляд.

— Вы говорите о моем появлении как о хирургическом вмешательстве.

— А что, по-вашему, это будет? Семейный выход? Нет, Рейнар. Это маленькая операция без наркоза. Я хочу вскрыть их уверенность.

Он медленно сел, спустил ноги с кровати и потер ладонью лоб.

— Если я откажусь?

— Тогда я не стану тащить вас вниз за волосы. Но вы будете знать, что сами отдали им еще один вечер привычного спокойствия.

— Умеете выбирать формулировки.

— Не жалуйтесь. Я еще мягкая.

Он поднял на меня взгляд.

— Это у вас мягкость?

— Да. Жесткость начинается, когда я перестаю предупреждать.

На этот раз он усмехнулся отчетливо. Но потом лицо снова стало серьезным.

— Хорошо, — сказал он. — Я спущусь.

— Отлично.

— При одном условии.

— Ну конечно. Мужчины вашего склада даже на пути к собственной реабилитации умудряются выдвигать условия. Говорите.

— Если я пойму, что сейчас рухну, вы не станете делать из этого красивый урок. Вы просто уведете меня обратно.

Я пару секунд смотрела на него молча.

— Согласна.

— И никаких речей о том, что мне надо терпеть ради эффекта.

— Согласна.

— И если Марвен попробует…

— Я ее переживу. Не отвлекайтесь.

Я подошла к шкафу и вытащила темный сюртук, который утром висел там как часть гардероба, в который, видимо, давно никто не верил всерьез. Ткань была дорогой, плотной, без лишней вычурности. Я встряхнула его и бросила на кровать.

— Одевайтесь.

— Командовать вам нравится все больше.

— Да. Видимо, привыкание к запаху дома пошло не по плану.

Первые минуты ушли на то, чтобы привести его в вид, который не выдавал бы всей тяжести дня с первого взгляда. Он сам застегнул рубашку, хотя пальцы пару раз соскользнули с пуговиц. Сам надел сюртук. Сам встал. Я вмешалась только тогда, когда увидела, как слишком резко потемнел его взгляд после движения.

— Секунду, — сказала я и подошла ближе.

Моя ладонь легла ему на грудь раньше, чем он успел съязвить. Просто чтобы почувствовать ритм дыхания, степень напряжения, насколько близко сейчас та грань, за которой начнется бессмысленное геройство.

Он замер.

— Ну? — спросил тихо.

— Ну, вы упрямый, тяжелый и пока еще живой. Продолжаем.

— Это, по-вашему, поддержка?

— Нет. Это клиническое заключение.

Я поправила ворот его рубашки, потом отступила на шаг и окинула взглядом.

Высокий. Слишком бледный. Чуть осунувшийся. Но на ногах. И этого уже было достаточно, чтобы у некоторых людей в доме началась тихая внутреняя паника.

— Что? — спросил он, заметив мой взгляд.

— Думаю, сколько лиц сегодня побелеет раньше, чем вы дойдете до стола.

— Вы получаете нездоровое удовольствие.

— Не спорю.

Мы вышли в галерею медленно. Я шла рядом, не вцепляясь в него, но достаточно близко, чтобы подхватить, если потребуется. Слуги, попадавшиеся нам навстречу, сначала опускали глаза по привычке, потом поднимали снова — уже слишком резко, не веря. Один молодой лакей так и замер у стены с подносом, будто увидел привидение в очень дорогом сюртуке.

Прекрасно.

Работает.

— Не останавливайтесь, — тихо сказала я.

— Я и не собирался.

Лестница стала первым настоящим испытанием. Я это поняла еще до того, как мы к ней подошли. Ровная галерея и короткие переходы — одно. Спуск, особенно на глазах у дома, — совсем другое. Рейнар тоже это понял. Я увидела по тому, как чуть жестче стала линия его рта.

— Можем спуститься медленнее, — сказала я.

— Мы и так ползем с достоинством раненой гвардии.

— Главное слово тут «с достоинством».

Первую ступень он взял сам. Вторую тоже. На третьей его ладонь почти незаметно сжалась на перилах сильнее, чем нужно. Я подвинулась ближе.

— Если сейчас начнете строить из себя героя, я вас ненавижу заранее.

— Вы удивительно воодушевляющая жена.

— Я врач. Не путайте жанры.

К середине пролета я уже чувствовала, как от него идет напряжение волнами. Но он держался. Не на силе. На злости, дисциплине и каком-то мрачном достоинстве, которое, кажется, не позволяло ему рухнуть хотя бы из принципа. Когда мы спустились в нижний холл, там стало тихо. Не потому, что людей было много. Наоборот, их было немного. Но каждый успел увидеть достаточно, чтобы новость пошла дальше быстрее ветра.

— Милорд… — выдохнул кто-то из старших слуг.

Рейнар даже не повернул головы.

— Да, — сказал он сухо. — Пока еще.

Я почти улыбнулась.

Большой зал оказался освещен мягко, по-вечернему. Круглый стол, чайный сервиз, свечи, серебро, безупречно разложенные салфетки. Семья снова пыталась делать вид, будто все у них прилично, благородно и спокойно. Это было трогательно.

Марвен сидела во главе стола. Селеста — справа от нее, в черном, как аккуратно поданная угроза. Орин — чуть поодаль, будто хотел одновременно быть ближе к хозяину и дальше от любой ответственности. Тальвер стоял у буфета, и, к его чести, лицо у него оказалось не таким каменным, как у остальных. Скорее усталым. Будто он уже понял, что сегодняшний вечер потом придется долго разгребать по углам памяти.

Когда мы вошли, никто не встал сразу. На секунду они все просто смотрели.

И в этой секунде было видно все.

Марвен — не ожидала.

Селеста — поняла, что букет не сработал так, как хотелось.

Орин — быстро считал, насколько плох его день.

Тальвер — мысленно начал составлять новые списки слуг, которым придется заткнуть рты до утра.

А вот мне, как ни странно, стало легче.

Потому что в этой комнате внезапно всем стало тесно.

Всем, кроме меня.

— Добрый вечер, — сказала я. — Надеюсь, мы не слишком разрушили вашу веру в стабильность.

Марвен первой вернула себе голос.

— Рейнар. Я не ожидала, что ты спустишься.

— Это видно, — ответил он и медленно подошел к столу.

Я не тянула его за руку, не подпирала демонстративно. Просто шла рядом. Но, кажется, именно это бесило их сильнее всего: он не был один, но и не выглядел прикованным ко мне, как к сиделке. Мы не играли ни в слабость, ни в любовь. Мы просто вошли как два человека, которым уже надоел чужой сценарий.

Селеста поднялась, изобразив очень чистое удивление.

— Милорд, вы выглядите… лучше.

— Благодарю, — сказал он. — Ваши цветы, полагаю, должны были помочь еще больше.

Повисшая тишина была почти музыкальной.

Селеста не моргнула. Очень хорошая школа. Но я заметила, как побелели пальцы, легшие на спинку стула.

— Не понимаю, о чем вы, — ответила она мягко.

— Жаль. А я уже начала верить, что вы приносите букеты осознанно.

Марвен резко повернулась ко мне.

— Что это значит?

Я села, не дожидаясь приглашения.

— Это значит, леди Марвен, что в ваш дом, похоже, очень любят приносить вещи, после которых людям становится мягче, слабее и тише. Кто-то делает это через настои. Кто-то — через шприцы. Кто-то — через цветы.

— Вы опять устраиваете сцену, — холодно произнес Орин.

— Нет. Сцена у вас была до нашего входа. А теперь это называется неудобная беседа.

Рейнар опустился в кресло рядом со мной. Медленно. Контролируя каждое движение. Я видела, чего ему это стоит, и именно поэтому не посмотрела на него слишком явно. Не дала Марвен удовольствия увидеть слабость там, где он сам выбрал сидеть.

— Чай? — спросила она сухо.

— Нет, — сказала я.

— Я не спрашивала вас.

— Зря. Потому что если чай нальют ему без моего взгляда, я могу случайно решить, что этот дом окончательно разлюбил доживать до старости.

Тальвер кашлянул. Очень вовремя. Почти благородно.

Марвен стиснула челюсть.

— Вы забываете, с кем говорите.

— Наоборот. Я все лучше запоминаю.

Селеста медленно села обратно.

— Полагаю, — произнесла она, — нам всем будет легче, если новая леди перестанет видеть яд в каждом предмете.

Я повернула к ней голову.

— А мне будет легче, если вы перестанете носить его в декоративной форме.

Орин отставил чашку.

— Милорд, вы позволяете своей жене слишком многое.

Рейнар посмотрел на него с той самой усталой, ледяной ясностью, которой днем уже успел напугать его сильнее любого крика.

— А вы, мастер Орин, слишком долго позволяли себе еще большее.

Этого оказалось достаточно.

Даже свечи, казалось, горели тише.

Я опустила ладони на стол и впервые за весь вечер ощутила не просто раздражение, а точность момента.

Он сидел рядом со мной. Не в постели. Не в тумане. Не в роли почти покойника, которого обсуждают в третьем лице. Слабый — да. Но живой, ясный и достаточно опасный, чтобы его снова начали бояться.

И именно поэтому в комнате стало тесно.

Всем, кроме меня.

Потому что я с самого начала вошла сюда не за покоем.

Я вошла сюда за трещиной.

И она наконец пошла по их идеально сервированному столу.