Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала

Глава 12. Ненужные жёны и забытые дети

— Та, кого стоило бы допросить ещё вчера.

Слова Рейнара повисли в тесном кабинете тяжело и точно.

Не как запоздалое признание ошибки.

Как приговор самому себе.

Алина смотрела на дверь, за которой исчез винный плащ Хельмы Равенскар, и ощущала, как в груди медленно, упрямо поднимается злость. Не горячая, не слепая. Та самая, полезная, на которой можно держать руки ровными, голос — спокойным, а решения — точными.

Очень своевременная злость.

Потому что за дверью всё ещё стояли женщины с детьми, солдаты с плохо сросшимися костями, прачки с разъеденными щёлоком ладонями и мальчишки, которых никто никогда не спрашивал, где у них болит, пока они не падали прямо в грязь.

И если Хельма пришла сюда напомнить, кому принадлежит порядок, то Алина уже видела слишком много этого порядка, чтобы впечатлиться.

Она взяла чистое полотно, вытерла руки и, не глядя на Рейнара, сказала:

— Тогда вы зря теряете время здесь.

Он повернул голову.

— Вот как.

— Если вы правда поняли, кто она, идите и начинайте действовать. А я буду делать то, чего в этом доме, кажется, не умеет никто, кроме меня.

— Спасать тех, кого удобно не замечать?

Она вскинула на него взгляд.

Опасно.

Потому что он попал слишком точно.

И потому что его голос прозвучал не насмешкой. Знанием.

— Именно, — ответила Алина.

Он смотрел ещё секунду. Потом медленно кивнул. Но не ушёл.

Конечно.

— У вас жар снова поднимется к вечеру, если вы будете стоять у двери с видом личной карающей судьбы, — сказала она. — И тогда я решу, что сделка была заключена с человеком без мозгов.

— А если я оставлю вас одну, — тихо отозвался он, — к вечеру вы соберёте вокруг себя полк сирот, три десятка солдат и половину женщин из предместья. И враг получит ещё больше удобных целей.

Это было сказано слишком спокойно, чтобы можно было отмахнуться.

Алина на миг прикрыла глаза.

Да.

Вот в этом и была новая опасность. Она начала становиться не просто неудобной. Нужной. А нужных бьют больнее.

— Тогда не стойте у двери, — сказала она. — От этого людям только страшнее. Пусть Тарр поставит порядок, а вы идите перевязываться и подумайте, как допрашивать Хельму так, чтобы она не умерла раньше времени от собственной гордости.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Вы очень верите, что я способен сохранить ей жизнь.

— Я очень надеюсь, что вы хотя бы попытаетесь. Мне ещё нужны ответы.

Он смотрел дольше, чем следовало.

Слишком долго для разговора при чужих ушах.

Потом всё же оттолкнулся от косяка.

— Капитан остаётся у двери. К вечеру пришлю вам ещё двоих. И ни один человек из предместья не входит в верхнее крыло без досмотра.

— Прекрасно. А теперь — вон.

— Вы начинаете злоупотреблять положением.

— Я врач. Мне положено.

— Нет. Вам, — он чуть наклонил голову, — положено куда меньше, чем вы уже успели взять.

Вот так.

Тихо. Низко. Почти лениво.

И, разумеется, именно поэтому по коже снова прошла эта предательская волна тепла, за которую Алине хотелось стукнуть себя чем-нибудь тяжёлым.

— Идите, милорд, — сказала она холоднее, чем чувствовала. — Пока я не решила, что в вашем случае лучшее лечение — тишина.

На этот раз он всё-таки ушёл.

Тарр занял его место у двери сразу — шире плеч, каменнее лица и безопаснее для её нервов. Намного.

— Следующая, — сказала Алина.

В кабинет вошла женщина лет тридцати. Молодая ещё, но уставшая так, будто жизнь уже дважды прошлась по ней сапогами. Тёмный выгоревший платок, потрёпанный плащ, руки красные от холода. За юбку цеплялась девочка лет пяти с тонкими косичками и огромными глазами. А на руках у женщины спал мальчик постарше — худой, горячий, с кашлем, который даже во сне дёргал всё маленькое тело.

Женщина остановилась у порога и тут же попыталась присесть слишком низко.

— Не надо, — резко сказала Алина. — Садитесь лучше. И ребёнка сюда.

Та послушалась не сразу. Сначала бросила быстрый взгляд на дверь — на Тарра, на стражу, на коридор. Как будто до конца не верила, что её действительно пустили сюда, а не позвали для чужой насмешки.

Потом всё-таки села.

— Как зовут? — спросила Алина, беря мальчика на руки.

— Меня — Рада, миледи. Его — Тим. А это Мила.

Девочка только крепче вцепилась в юбку матери.

Алина коснулась лба мальчика. Горячий. Горло раздражённое. В груди хрипит, но не глубоко. Сколько дней? Чем поили? Где спит? Чем топят? Всё это она выспрашивала уже почти машинально, пока Мира записывала и подавала чистую ткань.

— Муж где? — спросила Алина, услышав, что у Рады двое детей и оба третий месяц мёрзнут в одной комнате над лавкой.

Женщина опустила глаза.

— На службе, миледи.

— На какой?

Пауза.

Очень короткая.

И потому слишком красноречивая.

— Был, — тихо сказала она. — На западной линии. Его уже полгода как нет. А пайка осталась половинная. Сказали, без бумаги о смерти не положено полное довольствие. А бумагу кто мне даст?

Вот.

Вот и оно.

Ненужные жёны.

Те, чьи мужчины ушли на войну, умерли, пропали, не вернулись — а сами женщины остались в серой зоне между “ещё жена” и “уже никто”. Ни вдова по закону, ни жена по факту. Просто удобная дыра в ведомостях.

Алина почувствовала, как внутри снова холодеет.

Не от жалости.

От слишком понятного узнавания.

Системы лгут одинаково в любом мире. Просто слова у них разные.

— Кто выдаёт довольствие семьям? — спросила она, не оборачиваясь.

Тарр у двери ответил сразу:

— Интендантский двор. Через хозяйственную канцелярию и списки караульных.

— Прекрасно, — сказала Алина. — Значит, к вечеру мне нужны эти списки.

Рада подняла голову так резко, будто не поняла.

— Миледи… не надо. Я не за этим пришла. Я только хотела, чтобы вы на Тима посмотрели. Он ночью свистит грудью, а старый лекарь велел ждать, пока “само либо прорвётся, либо пройдёт”.

Освин у стола очень разумно сделал вид, что это высказывание не про него и вообще он родился вчера.

— У Тима не должно ничего “прорываться”, — сухо ответила Алина. — У Тима должен быть тёплый воздух, не душная копоть, приподнятая подушка и мать, которой не приходится выбирать между углём и кашей.

Рада смотрела на неё как на чудо. Или безумную. Или на то и другое сразу.

Алина уже привыкала к этому взгляду.

Она дала короткие назначения, велела Мире отмерить немного настоя, показала, как растирать грудь ребёнку и как держать его ночью, чтобы легче отходила мокрота. Потом посмотрела на девочку.

Та стояла слишком тихо.

Слишком.

— А у тебя что? — мягче спросила Алина.

Девочка ещё сильнее вжалась в мать.

Рада покраснела.

— У неё ничего, миледи. Просто… слабость.

Ложь.

Не злая. Стыдливая.

Алина села ниже, чтобы оказаться с ребёнком на одном уровне.

— Мила, покажи руки.

Девочка не шевельнулась.

Тогда Алина просто протянула ладонь.

— Давай так. Сначала я покажу свои.

Она раскрыла пальцы.

Мила помедлила.

Потом всё-таки вытащила руки из складок юбки.

На запястьях темнели старые желтоватые пятна. Синяки.

Не свежие. Но слишком правильные, чтобы быть случайными.

Алина подняла глаза на мать.

Рада побледнела.

— Это не я, миледи, — прошептала она сразу. — Не я, клянусь. Это свёкор. Когда пьёт. Он говорит, если мой муж не вернулся, то кормить нас за просто так никто не обязан…

В кабинете стало очень тихо.

Освин перестал шуршать бумагами.

Мира застыла с ложкой в руке.

Даже Тарр у двери выпрямился чуть жёстче.

Алина почувствовала, как по позвоночнику поднимается медленная, глухая ярость.

Забытые дети.

Ненужные жёны.

И дом, в котором это считается бытовой мелочью, пока мальчик не задыхается во сне, а девочка не начинает прятать руки.

— Ты уйдёшь сегодня не к нему, — сказала Алина.

Рада моргнула.

— Миледи?..

— Сегодня ты с детьми ночуешь не у него. Капитан?

Тарр понял сразу.

— Найдём место при нижнем дворе или у прачек, — сказал он. — На одну ночь — точно.

— Не на одну, — ответила Алина. — Пока я не разберусь, кто и как выдаёт довольствие семьям пропавших.

Рада всхлипнула и тут же зажала рот ладонью, будто боялась этим нарушить право находиться здесь.

— Не реви, — устало сказала Алина. — Лучше запомни всё, что я сказала по Тимy. И завтра — снова ко мне.

Женщина закивала так быстро, что мальчик у неё на руках тихо застонал во сне.

Когда они вышли, кабинет будто стал ещё теснее.

Потому что теперь в нём лежали не только раны, ожоги и кашли.

Теперь здесь поселилась правда о том, как живут те, на ком держатся крепости, пока мужчины играют в войны и порядок.

— Следующая, — сказала Алина.

Поток не иссякал.

Одна за другой шли женщины. С детьми. Без детей. С руками, разъеденными щёлоком. С тяжёлой усталостью под глазами. С тихими “у меня не болезнь, миледи, так, женское”. С младенцами, у которых колики от холодной воды. С девочками, которых рано затянули в тугие корсеты “чтобы осанка была благородной”. С юными служанками, которым объяснили, что обморок от голода — это слабость характера. С солдатскими жёнами, которые зашивают мундиры ночью, а днём таскают воду и делают вид, будто им не больно.

И каждый раз за внешне разными жалобами Алина видела одно и то же.

Их не лечили.

Их терпели.

Пока не становилось слишком поздно.

К середине дня у двери уже не стояли — сидели на принесённых из коридора ящиках. Кто-то из прачек притащил кипяток. Кухаркина невестка оставила горшок с тёплой кашей для детей. Мальчишка из лазарета стал записывать, кто за кем. Освин, сам того не замечая, начал повторять её слова пациентам почти правильно.

Кладовка окончательно перестала быть кладовкой.

И насмешка — тоже.

Когда очередная женщина — молодая, с младенцем на перевязи и воспалённым запястьем — вышла, Мира тихо сказала:

— Миледи… они уже не из крепости идут.

— Я заметила.

— И будут ещё.

— Тем лучше.

— Вас же это не пугает?

Алина посмотрела на неё.

Потом — на дверь, за которой шептались женщины.

Потом — на стол, на ключи, на записи, на тазы, на лён.

— Пугает, — честно сказала она. — Но не это.

Мира поняла.

И потому ничего не ответила.

Только пододвинула ближе очередную стопку чистой ткани.

Хорошая девочка.

Очень.

Днём пришёл Лорн снова — не за своей раной, а привёл молодого солдата с рассечённой ладонью.

— Миледи, — сказал он с той смешной прямотой, которая бывает у ещё совсем юных мужчин, — этот дурак хотел в лазарет сперва, но я велел не тратить время.

— Как трогательно, — сухо ответила Алина. — Ещё пара таких решений — и я начну брать с тебя оплату помощником.

Лорн покраснел, но был слишком горд, чтобы это скрывать.

— Я бы согласился, миледи.

— Не льстись. Ты пока и табурет ровно носишь с трудом.

Но внутри всё равно стало теплее.

Потому что это и была первая настоящая поддержка. Не вымученная вежливость. Не страх перед титулом. Не приказ генерала.

Выбор.

Люди начали вести друг друга сюда сами.

И это уже не отнять одним окриком в столовой.

К вечеру в кабинет снова заглянул Рейнар.

На этот раз он не стоял у двери долго. Просто вошёл и замер, оглядывая комнату, которая ещё вчера пахла мышами, а теперь — горячей водой, мылом, вином, детской кашей и человеческой надеждой.

Очень странный запах для крепости.

Очень правильный.

Он увидел всё сразу. Ящики у стены. Женщину из предместья, кормящую ребёнка у окна. Освина, который уже не спорил, а писал под диктовку. Тарра у двери, переставшего делать вид, будто он здесь случайно. И Алину, которая, уставшая до дрожи в пальцах, перевязывала руку юной кухонной девчонке и при этом спокойно отдавала распоряжения так, будто делала это в этой комнате всю жизнь.

Он ничего не сказал сразу.

Просто смотрел.

И от этого у неё привычно вспыхнуло раздражение. Потому что этот мужчина слишком часто молчал именно в те моменты, когда его взгляд становился опаснее слов.

— Что? — спросила Алина, не поднимая головы от перевязки.

— Ничего.

— Ложь.

— Хорошо. — Он медленно прошёл внутрь. — Я пытаюсь понять, как вы успели превратить чулан в сердце крыла.

В кабинете стало тише.

Не мёртво.

Но ощутимо.

Даже дети у стены перестали шуршать.

Алина подняла глаза.

— Сердце, милорд, вообще-то есть у людей, а не у крыльев.

— Сомнительная новость для этой крепости.

Уголок её рта дрогнул.

Против воли.

Очень не кстати.

Она закончила перевязку девчонке, велела ей не мочить руку и только потом выпрямилась.

— Вы что-то узнали?

Рейнар коротко кивнул.

— По довольствию семей пропавших. Бумаги тормозили не в интендантском дворе.

— А где?

— В северной канцелярии хозяйства. Под подписью Хельмы Равенскар.

Тишина стала холодной.

Рада, сидевшая у стены с детьми, побледнела так сильно, что даже губы побелели.

Вот оно.

Не просто слова.

Не просто “дом не любит, когда ломают порядок”.

Конкретная рука.

— Значит, она не только знала, кого в доме удобно забывать, — тихо сказала Алина. — Она на этом стояла.

— Да.

Рейнар смотрел только на неё.

И в этом взгляде была уже не просто поддержка. Что-то опаснее. Признание того, что теперь они действительно по одну сторону.

Не любовники. Не супруги в красивом смысле. Не союзники по нежности.

Скорее два человека, которые слишком глубоко влезли в одну и ту же гниль и теперь уже не могут выбраться поодиночке.

Очень опасная близость.

— Тогда, — сказала Алина, — с этого вечера у меня будут бесплатные часы приёма для женщин и детей. Из крепости и предместья. По два дня в неделю. Отдельно от солдат.

Освин у стола замер.

Тарр медленно повернул голову.

Мира широко раскрыла глаза.

Рейнар не шелохнулся.

— Вы не просите, — тихо заметил он.

— Нет. Я ставлю перед фактом.

— Смело.

— Практично. Иначе они так и будут приходить украдкой, пока кто-нибудь снова не решит, что это слишком шумно.

Он молчал.

Алина выдержала взгляд.

— Мне нужна лавка у входа. Ещё два таза. Ширма. Запись по дням. Чистая вода отдельно для детей. И женщина у двери, не солдат, иначе половина матерей так и останется в коридоре.

— Уже выбрали, кто это будет?

— Ивона. Или старшая прачка Грета, если Ивона не занята на книгах.

Рейнар очень медленно кивнул.

— Будет.

В кабинете кто-то тихо выдохнул.

Не от страха.

От облегчения.

Потому что слышали все.

Бесплатный приём.

Не милость разовая.

Право прийти.

Право быть осмотренной, не упав в ноги.

Право привести ребёнка не тайком.

И именно в эту секунду Алина поняла: вот она, первая искренняя поддержка, о которой даже не просила.

Не любовь дома.

Не дружба.

Просто люди, которые вдруг поняли, что она им нужна, и поэтому будут за неё держаться.

Иногда этого более чем достаточно.

— Спасибо, милорд, — сказала она.

Совсем тихо.

Редко.

Он заметил.

Конечно.

И в золотых глазах на миг вспыхнуло что-то тёплое и очень опасное.

— Не привыкайте, — ответил он так же тихо.

— К чему? К порядочным поступкам?

— К тому, что я говорю вам “да” так быстро.

— Боюсь, это уже случилось.

На этот раз он всё-таки усмехнулся.

Коротко. Тёмно. Почти хищно.

И от этой усмешки воздух в бывшей кладовке снова стал теснее.

Плохо.

Очень плохо.

Потому что рядом с ним она всё чаще забывала, что именно должно злить больше: его характер или то, как легко он начинает вписываться в её новый мир.

Он развернулся к двери, но у порога остановился.

— Аделаида.

— Что ещё?

— С этого часа у входа в ваше крыло будет сидеть старуха из предместья. Та, что пришла “посмотреть на миледи, что не боится гноя”.

Алина моргнула.

— Зачем?

— Потому что она уже отогнала двоих любопытных мальчишек и одну слишком разговорчивую служанку, пока вы занимались ребёнком. И делает это лучше половины стражи.

В кабинете прошёлся сдержанный смешок.

Даже Мира спрятала улыбку.

Алина медленно качнула головой.

— Вот, значит, как набирается моя первая охрана.

— У вас странные методы вербовки.

— У меня просто нормальные пациенты.

— Сомнительное утверждение.

— А у вас сомнительная температура, милорд. Вы перевязку менять когда собираетесь?

Он посмотрел на неё через плечо.

Слишком спокойно.

Слишком прямо.

— Когда врач освободится.

И ушёл.

Алина только тогда поняла, что половина кабинета смотрит уже не на дверь, а на неё.

Проклятье.

— Следующая, — сухо сказала она. — И если кто-то сейчас начнёт улыбаться, я найду ему лишнюю работу.

Но улыбки всё равно остались.

Тихие. Настоящие. Без страха.

И именно это почему-то грело сильнее камина.