Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала

Глава 15. Бал, на котором её должны унизить

Приглашение на приём пришло не в конверте.

В виде распоряжения.

Хозяйская девка, присланная от северной канцелярии, принесла сложенный вчетверо лист и присела так низко, будто уже заранее просила прощения за то, что в нём написано. Бумага пахла лавандой, чужими духами и тем самым холодным хозяйственным порядком, за которым почти всегда стояла не просьба, а принуждение.

Алина развернула лист.

“В связи с приездом почтенных гостей северного круга и родственников дома Вэрн леди Вэрн надлежит присутствовать на вечернем приёме в большом зале. Платье парадное. Украшения по статусу. Отсутствие будет сочтено оскорблением дома.”

Внизу — не подпись, а знакомый резкий почерк Хельмы Равенскар.

Надлежит.

Парадное.

По статусу.

Алина медленно сложила лист обратно.

Очень хорошо.

Значит, её хотят не просто вывести к людям. Её хотят поставить на свет. На чужую площадку. Перед теми, кто знал прежнюю Аделаиду или, по крайней мере, с удовольствием поверит, что жена генерала — жалкая, нервная, нелепая кукла в чужих драгоценностях.

Бал, подумала она.

Не праздник.

Казнь с музыкой.

— Миледи? — осторожно спросила Мира, заметив выражение её лица.

— Сегодня вечером, — спокойно ответила Алина, — кто-то очень надеется, что я опозорюсь на глазах у всего зала.

Грета, складывавшая перевязки у окна, тихо фыркнула:

— Тогда зря они музыку заказали. Надо было сразу гроб.

Мира побледнела.

Алина же неожиданно усмехнулась.

Вот этим прачка ей и нравилась.

— Нет, — сказала она. — Гроб пока рано. Сначала посмотрим, кого сегодня корчить будет сильнее — меня или их.

Она перевела взгляд на стол.

Иглы, чистый лён, мешочки с травами, которые утром действительно прислали по распоряжению Рейнара, новая каменная ступка, пузырьки, записи по женщинам из списка Освина, первые назначения на бесплатные приёмы и отдельно — маленькая кучка вещей, которые теперь не отпускали её мыслей: клочок ткани с буквой, письмо с вензелем Равенскар, медальон Селины, пометка про верхнюю детскую.

Всё это она не могла надеть на шею и вынести в зал.

Но могла взять с собой кое-что другое.

Порядок.

Наблюдательность.

И память о том, как выглядит человек, которого пытаются сделать смешным до того, как сделать мёртвым.

— Мира, — сказала Алина. — Мне нужно платье, в котором я смогу дышать, идти быстро и при необходимости поднять юбку, чтобы не убиться на лестнице. Без перьев. Без вышивки, от которой хочется умереть раньше бала. И никаких драгоценностей, кроме тех, что нельзя снять без войны с прислугой.

— Госпожа Хельма велела подать тёмно-синее с серебром, — тихо вставила Ивона, появившаяся в дверях с очередной книгой под мышкой. — То самое, где рукава уже один раз лопнули на прошлой зимней службе.

Алина подняла брови.

— Как мило.

Ивона вошла, положила книгу на стол и без лишнего выражения добавила:

— В нём ещё корсетная шнуровка такая, что вы сможете только стоять и красиво страдать.

Грета хмыкнула уже в открытую.

— Значит, не его, — отрезала Алина. — Что у нас есть серое, тёмно-зелёное, винное или чёрное, но без удавки?

Мира на секунду задумалась, потом просияла:

— Есть платье из мягкого графитового шёлка, миледи. Его почему-то почти не носили. Там простой лиф, высокий ворот, но не жёсткий, и рукава можно поднять до локтя.

— Вот и отлично. Если захотят видеть на мне деревенщину, пусть хотя бы не скажут, что деревенщина ещё и задохнулась на лестнице.

Ивона прикрыла тетрадь ладонью, пряча тень улыбки.

— А волосы? — спросила Мира.

— Просто. Низко. Чтобы не превращать меня в люстру.

Грета с уважением покосилась на неё.

— Миледи, а если они правда захотят выставить вас… ну… смешной?

Алина взяла в руки ножницы, проверила острие, положила обратно.

— Тогда им придётся очень постараться. Я уже просыпалась в чужом теле после отравления, душения и ледяной воды. После этого смешной себя чувствуешь редко.

В кабинете стало тихо.

Ненадолго.

Потому что через минуту из коридора донёсся детский плач, потом два знакомых голоса — старухи у входа и Тарра, который, кажется, пытался объяснить ей, почему нельзя садиться прямо на сундук с чистым льном, и именно в этот момент Алина вдруг остро поняла: да, это тоже часть будущего бала.

Она больше не идёт туда одна.

За ней уже стоит слишком много чужих глаз.

Женщины из предместья, дети, солдаты, прачки, Мира, Грета, Ивона, старуха у двери.

Новый порядок в её крыле.

И именно поэтому бал был нужен не только Хельме.

Ей — тоже.

Если она переживёт его правильно, дом увидит её не в кабинете среди тазов и льна, а в большом зале. На чужом поле. И там уже будет сложнее делать вид, что всё происходящее — просто каприз генерала к новой игрушке.

Хорошо.

Она выдохнула и сказала:

— До приёма час. Закрываем кабинет на сегодня. Только срочное. Освина ко мне не пускать вообще. И ещё… — она перевела взгляд на Ивону, — кто именно приезжает?

Та развернула принесённую книгу и быстро провела пальцем по строкам.

— Две семьи из северного круга, миледи. Дом Тельмар, дом Вейр, вдова советника Арден с племянницей, трое офицеров высшего совета, две дамы из окружения губернаторской сестры… — Ивона подняла взгляд. — И леди Селина уже здесь.

Разумеется.

— Кто из них любит смотреть на чужое унижение? — сухо спросила Алина.

Ивона даже не сделала вид, будто вопрос странный.

— Почти все, если оно происходит не с ними.

— Прекрасно. Значит, публика будет благодарная.

Когда Мира закончила с платьем, Алина сама себя почти не узнала.

Не потому, что стала красивее.

Хуже.

Она стала уместной.

Графитовый шёлк лёг по телу мягко, без тирании. Высокий ворот подчёркивал шею, но не душил. Длинные рукава скрывали тонкие запястья. Волосы собрали низко и просто, оставив у висков несколько тёмных прядей, которые смягчали лицо, но не делали его беспомощным. Синяк на скуле почти ушёл в тень. Не исчез — и слава богу. Пусть остаётся напоминанием. На шее — только кольцо и тонкая цепь из прежних вещей Аделаиды, слишком скромная, чтобы стать мишенью.

— Выглядите… — Мира замялась.

— Как человек, который не собирается умирать под скрипку? — подсказала Алина.

— Как хозяйка, — тихо ответила Ивона с порога.

Вот это было важнее.

Алина на секунду задержала взгляд на своём отражении.

Хозяйка.

Не по любви. Не по счастью. Не по праву, полученному лаской.

По выживанию.

По полезности.

По тому, что дом, похоже, уже не мог её просто выплюнуть.

— Идём, — сказала она.

Большой зал к вечеру стал другим.

Утром в нём, вероятно, ещё пахло холодным камнем, дровами и командованием. Теперь — свечами, вином, духами, воском, жареным мясом, снегом, принесённым на чужих плащах, и тонким сладковатым напряжением, которое всегда стоит в местах, где люди улыбаются друг другу, одновременно мысленно точа ножи.

Музыканты играли негромко, но достаточно, чтобы разговоры казались мягче, чем были. По стенам ходил золотой свет. Женщины блистали камнями, мужчины — осанкой и обманчивой расслабленностью людей, привыкших оценивать цену друг друга ещё до первого поклона.

Когда Алина вошла, зал не замолчал совсем.

Но почти.

Этого “почти” хватило, чтобы ей стало ясно: да, её ждали. Не как хозяйку вечера — как зрелище. Как нечто, что сейчас споткнётся, скажет невпопад, растеряется, выдаст провинциальную неловкость, бывшую истерику или новую безумную самоуверенность.

Прекрасно.

Пусть ждут.

Рейнар стоял у дальнего конца зала, у камина, рядом с группой мужчин из северного круга. Тёмный, высокий, слишком спокойный на фоне всей этой позолоченной стаи. Он заметил её сразу.

И не улыбнулся.

Но взгляд его задержался на ней чуть дольше, чем требовал простой учёт присутствующих.

Очень плохо, что Алина это почувствовала почти кожей.

Хельма Равенскар, стоявшая возле двух дам в белом и лавандовом, тоже повернула голову. На её лице появилась вежливая, почти мёртвая улыбка хозяйки, которая заранее уверена: вечер принадлежит ей.

— Леди Вэрн, — произнесла она так, чтобы услышали рядом стоящие. — Как отрадно, что вы всё же нашли в себе силы присоединиться. Мы боялись, что после… ваших забот о низших дворах вы слишком устанете для общества.

Всё.

Первый удар.

Не в лоб. По касательной. Так, чтобы зал услышал: жена генерала теперь носится по прачкам и детям вместо того, чтобы знать своё место.

Алина подошла ближе.

Не быстро. Не медленно. Ровно так, как надо идти женщине, у которой всё под контролем, даже если она впервые видит половину лиц вокруг.

— Вы удивительно добры, госпожа Хельма, — сказала она. — Но, к счастью, люди из низших дворов не заразны. После них вполне можно находиться среди знати.

Одна из дам в лавандовом резко кашлянула в веер.

Хельма не моргнула.

— Разумеется. Просто не всякая леди сочла бы подобные занятия уместными.

— Не всякая, — согласилась Алина. — Только та, которая умеет отличать приличия от пользы.

Вот теперь несколько человек всё-таки отвернулись, пряча усмешки.

Хорошо.

Хельма перевела взгляд на её платье.

— Очень… сдержанно, — заметила она. — Я полагала, вы выберете что-то более нарядное.

Алина легко коснулась воротника.

— Я тоже. Но потом вспомнила, что сегодня здесь будут люди с глазами, а не только с драгоценностями.

Это услышали и по соседству.

Тонкий смех прошёл по кругу, тут же заглушенный веерами и бокалами.

Хельма медленно склонила голову.

— Вы быстро учитесь, миледи.

— В вашем доме иначе не выжить.

А вот это прозвучало уже не только для Хельмы.

Зал услышал.

И, что важнее, Рейнар тоже.

Алина почувствовала это, не глядя: в дальнем конце комнаты что-то в напряжении воздуха изменилось. Стало тише. Тяжелее.

Селина Арден появилась справа, словно выросла из света и музыки.

На ней было тёмно-винное платье, на шее — другой медальон, не тот, что находили в коробе. Или тот же, но на новой цепочке — теперь Алина уже не была уверена. Слишком красивое лицо, слишком холодные глаза. Та же плавная, уверенная поступь женщины, знающей, что на неё всё равно будут смотреть.

— Леди Вэрн, — сказала Селина, останавливаясь достаточно близко. — Вы сегодня, как вижу, решили удивлять.

— Только тех, кто сам слишком любит ждать чужого падения.

— Осторожнее. — Селина улыбнулась так, что веер в её пальцах не дрогнул ни на волос. — Иногда люди падают просто потому, что слишком высоко подняли голову.

Алина подняла взгляд к её лицу.

— А иногда — потому что рядом слишком много тех, кто подставляет подножки и уверяет, будто это судьба.

Между ними повисла та особая тишина, которую женщины слышат лучше мужчин.

Хельма сделала вид, что её это не касается.

Потрясающе.

Алина уже собиралась отвернуться, когда почувствовала справа знакомое присутствие.

Рейнар.

Он подошёл неслышно, но зал отреагировал раньше неё. Люди чуть раздались, как расходится вода перед носом корабля. Его тень легла на графитовый шёлк её платья. Тепло его тела — слишком близко. Слишком ясно.

— Леди Арден, — произнёс он ровно. — Я надеюсь, вы ещё не успели утомить мою жену.

Ни тепла. Ни грубости.

И именно это было важнее всего.

Мою жену.

Сказано при всех.

Селина не вздрогнула. Но веер в её пальцах закрылся чуть быстрее, чем нужно.

— Я всего лишь приветствовала её, — ответила она.

— Тогда довольно, — отозвался Рейнар.

Опять.

Не Аделаиде.

Не Хельме.

Селине.

Очень хорошо.

Очень опасно, как тепло от этих слов пошло по коже. Совершенно не к месту. Совершенно не вовремя.

— Милорд, — мягко сказала одна из дам в лавандовом, явно желая разрядить воздух. — Мы как раз спорили, будут ли танцы.

— Будут, — ответил Рейнар, не глядя на неё.

Потом повернулся к Алине:

— Вы остаётесь у стены или рискнёте вынести общество ещё четверть часа?

— Не льстите себе, милорд. Я уже вынесла куда более тяжёлые вещи.

Уголок его рта дрогнул.

Совсем чуть-чуть.

И зал, конечно, это заметил.

Хуже всего в публичных сценах то, что ты всегда думаешь, будто контролируешь лицо. До тех пор, пока не понимаешь: нет, чужие глаза уже увидели достаточно.

Он отвёл её к столу с напитками.

Не поддерживая за локоть.

Не как больную.

Рядом, но так, что всем было ясно: её не выводят из неловкости, а вводят в круг.

И это, вероятно, бесило Хельму сильнее, чем всё сказанное ранее.

— Вы смотрите так, будто ищете выход, — тихо заметил Рейнар, когда они остановились у края зала.

— Я смотрю так, будто ищу, кого тут первым стошнит от собственного высокомерия.

— Можете начать с половины гостей.

— Удобно. Тогда точно не ошибусь.

Он взял для неё бокал воды — только воды, и это не укрылось от Алины. Поставил рядом, не касаясь.

— Вы готовились, — заметила она.

— Я учусь.

— Удивительно поздно.

— Удивительно, как быстро вы начали ждать от меня большего.

Вот так.

Точно.

Опасно.

Алина взяла бокал, лишь бы занять руки.

— Я ничего от вас не жду.

— Лжёте.

И прежде чем она успела ответить, музыка внезапно сбилась.

Не замолчала — оборвалась неровно, как дыхание у раненого.

У дальней колонны, среди группы дам, кто-то тихо вскрикнул. Потом — громче.

Толпа дрогнула.

Рейнар обернулся первым. Алина — за ним.

Женщина в серебристом платье, высокая, ещё недавно державшая бокал и улыбавшаяся кому-то через плечо, вдруг качнулась. Лицо её стало белым, как воск. Одна рука судорожно вцепилась в горло, другая — в ближайшую колонну. Бокал упал. Стекло разлетелось по полу.

Она попыталась вдохнуть.

Не смогла.

Алина увидела это мгновенно.

Не обморок.

Не каприз.

Спазм. Удушье. И слишком быстрый отёк в лице.

— Разойдитесь! — резко сказала она, уже двигаясь вперёд.

Но знать, разумеется, сначала не разошлась.

Сначала ахнула.

Потом зашепталась.

Потом кто-то позвал лекаря.

Освина в зале не было. Какая удача. Или какая предусмотрительность Хельмы — убрать его подальше до удобного момента.

Женщина уже оседала.

Алина опустилась рядом на колени прямо на каменный пол.

Графитовый шёлк? Прекрасно. Потом отстирают. Если нет — сожгут к чёрту.

— Что она ела? — резко спросила Алина у ближайшей дамы.

Та моргнула, не понимая.

— Я… я не…

— Бокал, сладкое, орехи, рыба — что?

— Пирожное… с ореховой крошкой, кажется…

Вот и всё.

Или не всё — но достаточно.

Женщина судорожно хватала воздух. Губы уже начали наливаться нехорошей синевой. Пульс на шее бешеный. Глаза в ужасе.

— Как её зовут? — спросила Алина, поднимая подбородок пациентки и развязывая ей слишком тугой ворот.

— Леди Вейр, — выдохнула кто-то сзади.

— Прекрасно. Леди Вейр, смотрите на меня. Не дёргайтесь. Воздух пойдёт.

Ложь.

Но нужная.

— Воду, — бросила Алина, — холодную ткань и пустую комнату рядом. Быстро. И если у кого-то есть отвар горькой мяты на спирту — сюда. Немедленно.

Никто не шевельнулся.

Конечно.

Потому что знать не привыкла бегать по приказу женщины с руками в чужом вороте.

— Выполнять, — произнёс Рейнар.

Тихо.

Но этого хватило.

Люди сорвались с места.

Стража раздвинула круг. Одна из служанок бросилась за водой. Молодой офицер — за тканью. Кто-то уже открывал соседнюю дверь в малую гостиную.

Хельма стояла в нескольких шагах. Лицо — безупречно собранное. Только глаза слишком внимательные.

Селина тоже не подошла. Смотрела из тени колонны.

Очень интересно.

Алина склонилась над женщиной ближе. На шее — цепочка. На груди — запах сладкого крема и пряного вина. На губах — след крошки.

— Орехи она не переносит? — резко спросила Алина у ближайшего мужчины, судя по лицу — мужа или брата.

— Да, но… но совсем немного обычно можно…

— Уже нельзя.

Женщина захрипела сильнее.

Отёк шёл быстро. Гораздо быстрее, чем ей нравилось.

— Милорд, — сказала Алина, не поднимая головы. — Мне нужен её корсет слабее и окно.

Рейнар шагнул ближе, и на секунду весь зал будто опять вспомнил, кто здесь приказывает не только вежливости, но и воздуху.

— Снимайте это, — бросил он служанкам.

Они наконец подались вперёд.

Алина сама надрезала тесёмку маленькими ножницами, которые по привычке держала в кармане юбки с тех пор, как кабинет перестал быть местом, а стал образом жизни.

Две дамы ахнули.

Прекрасно.

Пусть.

Женщина вдохнула чуть свободнее, но всё ещё недостаточно.

Принесли отвар. Алина понюхала. Подходит. Резкий. Горький. Не панацея, но шанс. Она смочила ткань, дала вдохнуть немного паров, велела поднести лицо к открытому окну в соседней комнате и не давать ей ложиться.

— Голова выше. Не укладывать. Если упадёт — держать сидя. И не орать у неё над ухом, если хотите видеть её живой.

Муж леди Вейр, крупный, седой мужчина с лицом, в котором ужас боролся с привычкой не подчиняться женщинам, наконец кивнул.

— Делайте, что она говорит, — приказал Рейнар.

И этого оказалось достаточно.

Они перенесли даму в малую гостиную. Там было прохладнее. Тише. Меньше духов, меньше свечей, меньше чужих ахов.

Алина работала быстро.

Проверила дыхание. Ослабила ещё стягивающие завязки. Дала каплю настоя под язык. Холод к вискам. Воздух. Спокойный голос. Никаких “молитесь” и “боже мой”.

Женщина по-прежнему дышала тяжело.

Но уже дышала.

Это всегда слышно раньше, чем видно.

Когда воздух перестаёт хрипеть как враг и начинает идти как плохой, но всё же союзник.

Через несколько мучительных минут синюшность на губах стала слабее.

Леди Вейр открыла глаза.

Посмотрела прямо на Алину.

И прошептала едва слышно:

— Я… умру?

— Не сегодня, — ответила Алина. — Хотя вы очень старались помочь этому пирожным.

У женщины дрогнули губы.

Значит, вытащат.

Вот теперь можно было позволить себе выдохнуть.

Позади стоял Рейнар.

Она чувствовала его молчание так же ясно, как если бы он касался её плеча.

Муж леди Вейр схватил Алину за руку прежде, чем она успела убрать её к себе.

— Вы спасли мою жену, — сказал он хрипло.

— Я не люблю, когда люди задыхаются на глазах у музыкантов, — сухо ответила Алина. — Это портит вечер.

Он почти рассмеялся от облегчения.

Почти.

И вот в этот момент произошло то, чего Хельма, вероятно, не предусмотрела.

Слух в зале сменился.

Не “жена генерала не умеет держать вилку”.

Не “снова устроит сцену”.

А совсем другим.

Жена генерала вытащила леди Вейр из приступа, пока остальные хлопали глазами.

Алина встала. Колени тут же напомнили, что каменный пол не лучшее место для гордости. Платье на подоле испачкано. Волосы чуть выбились. На пальцах след от сладкого крема и лекарского настоя.

Прекрасно.

Ещё и это.

Она обернулась к двери малой гостиной.

Хельма стояла там.

Селина — на полшага позади.

И лица у обеих были уже не теми, с какими они встречали её в зале.

Хельма — жёстче. Холоднее. С той едва заметной трещиной в контроле, которую видят только те, кто специально ищет.

Селина — спокойнее остальных, но в глазах читалось нечто новое. Не просто раздражение. Настоящий расчёт.

Очень хорошо.

Пусть пересчитывают.

— Ей нужен покой, — сказала Алина всем сразу. — И если у вас на кухне ещё подают ореховую крошку дамам, которые не могут её переносить, я бы на месте хозяйства уже начинала молиться.

Муж леди Вейр резко повернул голову к одной из служанок:

— Кто готовил сладкое?

Та побелела.

Хельма вмешалась мгновенно:

— Разберёмся позже. Сейчас главное, что леди Вейр уже лучше.

Алина перевела взгляд на неё.

— Да. И именно поэтому разберёмся не “позже”, а сразу.

Хельма улыбнулась.

Без тепла.

— Вы всё ещё в моём доме, миледи.

— Ошибаетесь, — спокойно отозвалась Алина. — Я в доме своего мужа. И только что не позволила одной из ваших гостей умереть у музыкантов.

Тишина ударила по комнате, как пощёчина.

Рейнар не шевельнулся.

Но Алина почувствовала — опять — как за её левым плечом меняется воздух. Как будто чья-то огромная, опасная воля решила не вмешиваться, потому что пока ей нравится то, что она видит.

Опасно.

Очень.

— Хватит, — тихо сказал он наконец.

И снова — не ей.

Хельма склонила голову на полдюйма.

— Как скажете, милорд.

Селина молчала.

Но, когда Алина проходила мимо неё обратно в зал, та тихо произнесла, так, чтобы услышала только она:

— Вы умеете делать из беды сцену. Не ожидала.

Алина остановилась.

Повернула голову.

— А вы, — ответила так же тихо, — слишком спокойно смотрите на чужое удушье. Ожидала большего.

Глаза Селины сузились.

Очень мало.

Но достаточно.

Рейнар, конечно, заметил.

Она не сомневалась.

Когда они вернулись в зал, музыка уже не играла. Люди стояли группами, переговаривались, смотрели на неё иначе. Не как на забавную неудачу. И даже не как на генеральскую жену.

Как на женщину, которая может оказаться полезной в самый некрасивый момент их жизни.

Вот и всё.

Бал она не выиграла.

Она просто не дала им сделать из себя посмешище.

А этого иногда более чем достаточно.

Рейнар догнал её у колонны.

Остановился рядом. Не касаясь. Не нависая. Просто став так, чтобы весь зал видел расстояние между ними и всё равно понимал: он здесь.

— Вы довольны? — спросил он тихо.

— Чем именно? Тем, что ваше высшее общество не умеет отличать аллергию от обморока?

— Тем, что вас хотели выставить смешной, а в итоге теперь все обсуждают только вас.

Алина взяла у проходящего слуги чистый бокал воды.

— Я предпочла бы, чтобы меня обсуждали за более спокойные занятия.

— Лжёте.

— Наверное.

Он смотрел на неё слишком прямо.

Слишком долго.

— Вы были хороши, — сказал Рейнар.

Вот так.

Просто.

Без украшений.

И почему-то именно это ударило сильнее, чем любой комплимент.

Алина медленно сделала глоток воды, лишь бы не отвечать сразу.

— Не привыкайте хвалить меня при свете, милорд. Люди могут решить, что вы на меня смотрите без презрения.

Уголок его рта дрогнул.

— А если уже решили?

— Тогда им стоит проверить зрение.

Он не ответил.

Только на миг опустил взгляд на её испачканный подол, потом — на пальцы, всё ещё пахнущие горькой мятой и чужим страхом.

— Вы снова вся в работе, — сказал он.

— Лучше так, чем вся в кружеве и глупости.

— Сомнительное противопоставление.

— Для этого зала — нет.

И именно в этот момент к ним подошёл муж леди Вейр.

Склонил голову сначала Рейнару, потом Алине — глубже.

Очень заметно глубже.

— Миледи Вэрн, — произнёс он. — Моя семья в долгу перед вами. Если вам понадобится свидетельство, слово или поддержка — вы её получите.

Вот оно.

Не придворная вежливость.

Не “спасибо за вечер”.

Поддержка.

Публичная.

От северного дома.

Хельма в дальнем конце зала услышала это тоже. И взгляд у неё стал совсем нехорошим.

Очень хорошо.

Алина ответила спокойно:

— Мне понадобится только одно. Пусть в следующий раз вашу жену не кормят тем, от чего она задыхается.

Он мрачно кивнул.

— Это мы выясним.

Когда он отошёл, Рейнар очень тихо произнёс:

— Вы только что получили больше, чем могли бы добиться тремя неделями светских улыбок.

— Не люблю длинные пути.

— Я заметил.

Она повернулась к нему.

— Тогда, может быть, вы объясните мне, зачем Хельма так хотела видеть меня именно сегодня?

Он посмотрел в зал. На Селину. На Хельму. На женщин, снова начинающих шептаться уже совсем другим шёпотом.

— Затем, — сказал Рейнар, — что в этом доме слишком давно привыкли считать вас слабым местом. А сегодня оказалось, что вы им не являетесь.

Алина почувствовала, как по спине проходит холодок.

Не от слов.

От того, как он их сказал.

Без снисхождения.

Без насмешки.

Как признание.

Опасно.

Очень.

— И что теперь? — спросила она.

Он ответил не сразу.

Смотрел на Хельму, которая как раз что-то резко говорила служанке с подносом сладкого.

Потом — на Селину, чьё лицо снова стало безупречно спокойным.

Потом снова на Алину.

— Теперь, — тихо сказал Рейнар, — они попробуют ударить больнее.

И именно в этот момент одна из служанок, убиравших разбитый бокал леди Вейр, вдруг вскрикнула.

Все обернулись.

На серебряном подносе, среди осколков и крошек орехового пирожного, лежал маленький свёрнутый кусок бумаги.

А на нём, чётким женским почерком, было написано только одно:

Следующей задохнётся жена генерала.