Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала

Глава 16. Фаворитка генерала

Записка была крошечной.

Но в ней вдруг стало тесно всему залу.

Следующей задохнётся жена генерала.

Служанка, державшая поднос, побелела так резко, будто именно её сейчас вытолкнули на край пропасти. Осколки в серебре дрогнули. Крошки орехового пирожного рассыпались по полированному металлу, как грязные звёзды.

Алина не сразу поняла, что перестала дышать.

Не из страха.

Из ярости.

Слишком нагло. Слишком близко. Слишком по-хозяйски для чужой руки.

Не угроза из темноты.

Записка, оставленная в зале, полном знати, слуг и света, прямо под носом у хозяина крепости.

Кто-то не просто хотел напугать.

Кто-то показывал, что может дотянуться до неё в любой комнате этого дома.

Рейнар забрал записку первым.

Не вырвал — взял. Спокойно. Очень спокойно. И именно от этого по спине пробежал холодок. Потому что Алина уже знала: когда он становился таким тихим, рядом лучше не оказываться никому, кто дорожил своей шеей.

— Никто не выходит из зала, — произнёс он.

Музыканты у дальней стены застыли так, будто их самих превратили в мебель.

Гости переглянулись. Кто-то тихо ахнул. Муж леди Вейр, всё ещё бледный после приступа жены, резко повернул голову к двери. Хельма Равенскар стояла неподвижно, как резная фигура на носу корабля, и только пальцы на веере сжались сильнее.

Селина не шелохнулась вовсе.

Вот это Алина отметила сразу.

Ни шаг назад. Ни лишнего вдоха. Ни даже той приличной волны возмущения, которую полагается изобразить благородной даме при публичной угрозе в доме, где она гостит.

Только внимательный, слишком холодный взгляд.

На записку.

Потом — на Алину.

Потом — на Рейнара.

Очень нехорошо.

— Милорд, — заговорила Хельма с той собранной сухостью, которая обычно означает “я сейчас попробую вернуть себе комнату одним тоном”, — быть может, не стоит тревожить гостей из-за мерзкой выходки какого-то писаря или пьяного слуги?

— Быть может, — тихо сказал Рейнар, не глядя на неё, — вам не стоит говорить мне, из-за чего тревожить мой дом.

Тишина в малой гостиной мгновенно стала плотнее.

Хельма склонила голову.

Совсем чуть-чуть.

Не покорность. Учёт удара.

Селина наконец двинулась. Подошла ближе к столику с разбитым бокалом, осторожно обошла осколки и остановилась на расстоянии двух шагов от Алины.

Слишком близко, чтобы это было случайным.

— Вас пугают записки, леди Вэрн? — спросила она тихо. — Или больше то, что кто-то знает, как именно вас пугать?

Вот так.

Не “кто посмел”. Не “какой ужас”.

Сразу в рану.

Алина медленно повернула голову.

— А вас, леди Арден, удивляет, что меня пытаются душить в этом доме? Или вы уже привыкли к его способам гостеприимства?

У Селины дрогнули ресницы.

Только они.

— Вы очень любите превращать любое происшествие в сцену.

— А вы очень любите смотреть, как другие в ней задыхаются.

Вот теперь между ними повисло нечто уже слишком явное для постороннего глаза.

Хельма увидела.

Рейнар, конечно, тоже.

И весь зал, полный людей, привыкших чуять скандал раньше, чем его называют вслух, почуял тоже.

Одна из дам за спиной Хельмы — сухая, с жемчугом в волосах, — наклонилась к соседке и шепнула недостаточно тихо:

— Все же знают, что хозяйкой здесь должна была стать другая.

Сказано было почти под веер.

Но Алина услышала.

И Селина услышала тоже.

Очень интересно.

Потому что вместо возмущения у неё в лице мелькнуло то, чего Алина и ждала: не смущение. Привычка.

Значит, слух этот не нов.

Не просто злые языки.

Старая, укоренившаяся в доме версия будущего.

Рейнар медленно поднял голову.

— Кто это сказал?

Никто не ответил.

Конечно.

Потому что в залах, где люди слишком любят сплетни, никто никогда не готов быть первым, кого за них схватят.

Хельма вмешалась мгновенно:

— Милорд, дамы взволнованы. Леди Вейр едва не умерла, теперь ещё и нелепая угроза. При такой атмосфере неудивительно, что язык начинает бежать впереди благоразумия.

— Нет, — сказала Алина спокойно. — Удивительно здесь как раз другое. Что в этом доме слишком многие говорят о будущем хозяйстве так, будто вопрос давно решён.

В этот раз зал ответил не ахом.

Шорохом.

Низким. Почти вкусным. Тем самым, который бывает, когда сказанное вслух уже нельзя зашить обратно.

Селина первой позволила себе улыбнуться.

Очень тонко.

Очень холодно.

— Вы хотите спросить прямо? — произнесла она, глядя Алине в глаза. — Или вам привычнее говорить намёками?

Алина сделала шаг к ней.

Один.

Небольшой.

Но достаточный, чтобы шёлк их платьев почти коснулся воздуха между ними.

— Я хочу понять, — сказала она тихо, — почему в этом доме слишком многие смотрят на вас так, будто вы уже стоите на моём месте.

Селина не отвела взгляд.

И не покраснела.

Хуже.

Она выглядела так, будто ждала именно этого вопроса слишком долго.

— Потому что, — ответила она так же тихо, — некоторые места люди занимают кольцом. А некоторые — задолго до него.

Вот оно.

Прямо.

Без пудры.

За их спинами кто-то резко втянул воздух.

Хельма закрыла веер.

Рейнар шагнул вперёд.

Не быстро.

Но зал всё равно раздался, словно волна.

— Достаточно, — сказал он.

И на этот раз это уже звучало не светским замечанием.

Приказом, после которого обычно начинают молчать даже те, кто ещё секунду назад считал себя бессмертным.

Селина медленно повернула к нему голову.

— Я всего лишь отвечала на вопрос вашей жены.

— Моя жена, — произнёс Рейнар ровно, — не нуждается в ваших объяснениях, леди Арден.

Вот.

Опять.

Моя жена.

Слишком открыто. Слишком при всех. Слишком так, чтобы это не оставалось просто формальностью.

И, разумеется, именно это отозвалось в Алине раздражающим, неуместным жаром где-то под рёбрами.

Проклятье.

Ненавидела это.

Хельма шагнула наконец ближе.

— Милорд, — сказала она с тем вежливым ледком, за которым уже звенело раздражение, — вы ставите всех нас в неловкое положение.

— Ошибаетесь, — отозвался Рейнар. — В неловком положении сейчас тот, кто принёс угрозу в мой зал.

Именно в этот момент одна из молоденьких служанок у двери — бледная, перепуганная — вдруг опустилась на колени так резко, что поднос в её руках ударился о юбку.

— Милорд, простите… простите… — выдохнула она. — Я не знала… мне велели только убрать со стола и передать поднос на мойку…

Тарр возник рядом мгновенно.

Не схватил. Просто встал так, что девчонке даже бежать расхотелось заранее.

— Кто велел? — спросил он.

Она задрожала сильнее.

Взгляд метнулся не к Хельме.

Не к Селине.

К старшей распорядительнице у дальнего буфета — сухой, строгой женщине в тёмно-зелёном, которая весь вечер почти не привлекала внимания.

Алина заметила это первой.

И ещё кое-что.

На шее распорядительницы, под высоким воротом, блеснула цепочка.

Чёрный камень.

Не такой роскошный, как у Селины. Но похожий по работе.

Равенскар.

Домашняя метка круга.

— Та женщина, — спокойно сказала Алина, указывая взглядом. — Не двигаться.

Распорядительница побледнела.

И метнулась к боковой двери так стремительно, будто и правда весь вечер ждала только одного — момента, когда ей придётся бежать.

— Стоять! — рявкнул Тарр.

Поздно.

Но не для Рейнара.

Огонь в одном из боковых канделябров взвился резко, как выброшенный язык хищника. Не в женщину — перед ней. Она вскрикнула, отшатнулась, зацепила столик, бокалы звякнули, кто-то завизжал. Тарр уже был рядом. Через секунду распорядительнице заломили руки, и воздух наполнился запахом горячего воска, испуга и позорного провала.

Хорошо.

Очень.

Плохо было другое.

Селина не вздрогнула снова.

Лишь глаза стали темнее.

Будто эта сцена была неприятна ей не своей опасностью, а неаккуратностью.

Алина запомнила это.

Очень.

— Увести, — приказал Рейнар. — Живо. И никого к ней без меня.

Тарр кивнул и исчез с пленницей, двумя стражами и полумёртвой от ужаса служанкой.

Зал окончательно перестал быть приёмом.

Теперь это был дом после надлома.

И в таких домах люди смотрят уже не на музыку и свет, а на того, кто удержит крышу.

Рейнар повернулся к гостям.

— Вечер окончен, — сказал он. — Все возвращаются в отведённые комнаты. До утра никто не покидает северное крыло без моего разрешения.

Пара старших мужчин попыталась было возразить — очень вяло, очень по привычке.

Он даже не дал им закончить.

И не криком.

Одним взглядом.

Алина видела, как это работает. Как сильный мужчина, у которого власть не на шитье мундира, а в крови и привычке повелевать, просто входит в пространство и перестраивает его под себя.

Опасный человек.

Очень.

И всё равно слишком раздражающе правильно стоящий сейчас по её сторону.

Гости начали расходиться.

Неохотно. Шёпотом. С тем лихорадочным голодом во взглядах, который бывает у людей, внезапно получивших живую сплетню вместо скучного вечера.

Проходя мимо, одна из старших дам — та самая, с жемчугом в волосах, — задержалась рядом с Алиной на полшага и тихо произнесла:

— Не дайте им убедить вас, будто вы здесь случайность.

А потом ушла, не назвав имени.

Вот это было интересно.

И полезно.

Значит, не все в северном круге смотрели на неё как на ошибку.

Когда зал почти опустел, остались только они.

Алина. Рейнар. Селина. Хельма. Несколько слуг у стен. И слишком много дыма от свечей.

Хельма заговорила первой.

— Мне жаль, что в доме при вас происходят такие сцены, миледи.

— Мне тоже, — спокойно ответила Алина. — Особенно если учесть, как часто они случаются вокруг тех, кому почему-то не рады жить.

Хельма прищурилась.

— Вы становитесь всё менее осмотрительны.

— А вы — всё менее убедительны.

Селина тихо усмехнулась.

— Какая жалость, — сказала она. — Я надеялась, после сегодняшнего вечера у нас останется хоть видимость приличия.

Алина повернулась к ней.

— У нас её и не было. Просто теперь я тоже перестала делать вид.

Вот это уже ударило.

По-настоящему.

Селина сделала шаг ближе.

— Тогда, возможно, вам стоит знать, что в этом доме некоторые вещи появились задолго до вашего брака. Привычки. Долги. Связи. Верность.

— Как и яд в отварах? — спросила Алина.

Хельма резко сказала:

— Следите за языком.

— Нет, — отозвалась Алина. — Теперь я как раз начну следить за руками.

Она сказала это тихо.

Но в тишине пустеющего зала прозвучало почти громче крика.

Хельма побелела у губ.

Селина впервые за весь вечер отвела взгляд — всего на миг, к камину.

Маленький. Но очень важный.

И вот тогда заговорил Рейнар.

Не громко.

Но так, что в комнате, кажется, даже свечи перестали трещать.

— Достаточно, — сказал он. — Леди Арден, госпожа Равенскар, вы обе возвращаетесь в свои комнаты. Сейчас.

Хельма открыла рот.

Закрыла.

Очень хорошо.

Селина же смотрела на него чуть дольше, чем следовало.

И в этом взгляде было не подчинение.

Привычка быть услышанной.

А ещё — что-то почти болезненное, быстро спрятанное за гладкой светской маской.

— Как скажешь, Рейнар, — произнесла она.

И именно это было хуже всего.

Не милорд. Не генерал.

Рейнар.

Слишком легко. Слишком много лет в одном слове.

Когда они с Хельмой ушли, Алина не сразу поняла, что всё это время стояла слишком прямо, как на операции, где нельзя позволить себе дрожь до последнего шва.

Теперь дрожь пришла.

Очень тихо. В пальцы.

Рейнар заметил, конечно.

Он подошёл ближе.

Слишком.

Всегда слишком.

— Вы в порядке? — спросил он.

Алина вскинула на него взгляд.

— После угрозы, приступа, бегства распорядительницы и публичного выяснения, кто в этом доме уже мысленно переставил мебель под новую хозяйку?

— Значит, нет.

— Не начинайте изображать заботу. Вы в ней слишком неубедительны.

Уголок его рта дёрнулся.

— А вы в благодарности.

— Я не благодарна.

— Лжёте.

И снова — слишком точно.

Проклятье.

Он стоял напротив, высокий, тёмный, с жёстким профилем в свете свечей, и смотрел так, будто видел насквозь не платье, не её роль, не новую Аделаиду, а сам момент, где усталость, злость и страх смешиваются в опасную правду.

Алина ненавидела это.

Потому что с ним приходилось быть живой.

— Кто она для вас? — спросила она прежде, чем решила, стоит ли.

Он не переспросил.

Не сделал вид, будто не понял.

Очень плохо.

— Селина? — тихо сказал он.

— Здесь, кажется, кроме неё, ещё мало кто позволяет себе входить в комнату как в будущее.

Рейнар помолчал.

В его лице не дрогнуло почти ничего. Но Алина уже научилась замечать у него эти крошечные, злые паузы.

— Она дочь человека, который спас мне жизнь на границе, когда мне было семнадцать, — произнёс он. — После смерти её отца их семья часто бывала в крепости. Хельма считала, что когда-нибудь этот дом должен остаться в их круге.

— А вы?

Вот теперь он посмотрел на неё по-настоящему прямо.

— А я ничего не обещал.

Не ответ.

Точнее — мужской ответ, который пытается звучать достаточным, когда женщина уже спросила о главном.

Алина тихо выдохнула.

— Но все вокруг всё равно решили за вас.

— Да.

— И за меня тоже.

— Да.

Это прозвучало уже иначе.

Тяжелее.

Честнее.

И, вероятно, именно потому злость на него вдруг стала не такой простой.

— Она вас любит? — спросила Алина.

Вопрос вырвался слишком быстро.

Слишком лично.

Слишком неуместно.

Она уже почти пожалела, когда увидела, как в его глазах вспыхнуло что-то тёмное, острое.

Не весёлое.

Совсем.

— Вам не всё равно? — тихо спросил он.

— Мне не всё равно, кто хочет быть хозяйкой дома, где меня пытаются убить.

— Это не то, что я спросил.

Воздух в пустом зале снова стал теснее.

Невыносимый человек.

Алина сжала пальцы на бокале воды, который так и не выпустила из рук после приступа леди Вейр.

— Вы удивительно ловко отвечаете вопросом на вопрос.

— Вы тоже.

Она хотела сказать что-то резкое. Привычное. Спасительное.

Но вместо этого вдруг увидела, как он чуть поведёт правым плечом.

Почти незаметно.

Если бы она не знала уже, как выглядит его боль, пропустила бы.

— У вас снова ноет рана, — сказала она резко.

Он моргнул.

Вот теперь — да. Удивился.

— Сейчас не время.

— Именно сейчас. Вы стоите с таким лицом уже минут десять.

— У меня всегда такое лицо.

— Нет. Это у вас лицо “я терплю”. Оно мне не нравится.

На этот раз он почти усмехнулся.

Почти.

Алина шагнула ближе.

Слишком близко.

Но уже не могла остановиться.

Подняла руку, не спрашивая, и коснулась ткани его рукава у больного плеча.

Тёплый.

Слишком.

Он замер.

Зал, хотя и опустевший, всё равно был не местом для такого жеста.

И, наверное, именно поэтому он оказался ещё опаснее.

— Горячее, — тихо сказала Алина. — Вы опять лезете в жар.

Рейнар смотрел на неё сверху вниз.

Слишком близко.

Слишком молча.

— А вы, — произнёс он низко, — опять забываете, где находитесь.

— В зале, где меня только что обещали задушить следующей. Простите, не до приличий.

Его взгляд скользнул по её лицу. К шее. К губам. И обратно.

Всё это длилось один миг.

Но для тела, разумеется, хватило.

Проклятье.

— Идёмте, — сказал он.

— Куда?

— Туда, где вы снова будете командовать мной как безмозглым новобранцем и проверять повязку.

— Я не…

— Будете.

Он произнёс это так спокойно, будто решение давно принято за них обоих.

Ненавидела это.

И, что хуже всего, уже понимала: пойдёт.

Потому что он и правда был горячее, чем должен.

Потому что ей нужна была рабочая причина остаться с ним без лишних ушей.

Потому что после вечера, в котором её пытались выставить смешной, а вместо этого открыли слишком много чужих лиц, ей вдруг опасно не хотелось оставаться одной.

Очень плохо.

Они успели сделать только несколько шагов к боковой двери, когда из тёмного прохода у лестницы донёсся короткий сдавленный звук.

Не крик.

Скорее кашель, оборванный в самом начале.

Рейнар остановился мгновенно.

Алина — за ним.

Из полумрака пошатнулась та самая молоденькая служанка, которая несла поднос с разбитым бокалом.

Лицо серое. Одна рука прижата к животу. Между пальцами — тёмное.

Кровь.

Много.

Она сделала ещё шаг, увидела их — и прохрипела, захлёбываясь воздухом:

— Миледи… не Селина… ключ… у Хельмы…

После этого колени у неё подломились.

И когда Алина бросилась вперёд, уже знала: вечер ещё даже не думает заканчиваться.