Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала

Глава 35. Генерал приезжает без предупреждения

— Что теперь вас у меня будут пытаться отнять уже не как жену. Как ключ.

Слова Рейнара ещё стояли между ними, когда на другом берегу закричала выпь.

Резко. Глухо. Так, будто и сама река знала: после такого уже нельзя делать вид, что всё осталось прежним.

Алина смотрела на него снизу вверх и впервые за всё время не нашла в себе ни язвительного ответа, ни холодной защиты.

Потому что это было слишком близко к правде.

Не “вы важны”.

Не “вы нужны”.

Хуже.

Ключ.

Вещь, за которой теперь будут идти не только из зависти, страсти или мести. Из расчёта.

А это меняло даже воздух.

Тарр спрыгнул с настила первым, коротко приказал людям перехватить носилки ровнее. Аста снова застонала. Марта уже шла рядом, прижимая к ране свернутый мешочек с чем-то тёплым, пахнущим железом и горечью.

— Разговоры потом, — бросила она через плечо. — Если эта дура сдохнет, нам всем будет скучнее.

Хорошая, грубая, полезная старуха.

Алина выдохнула, собралась и сошла с брёвен на берег.

Обратно до Бранного они шли уже быстрее. Не как люди, выбравшиеся из страшного леса. Как те, кто вынес оттуда добычу и понимал, что теперь на них откроется вторая охота.

У старой часовни всё ещё горели лампы.

Людей стало меньше, но совсем не разошлись: кто-то ждал приёма, кто-то вестей, кто-то просто не смог уйти, когда в доме появилась новая беда. При виде носилок толпа дрогнула, зашепталась, но Дара снова гаркнула так, что даже собака под крыльцом перестала чесаться:

— Назад! Тут не ярмарка и не похороны!

Рейнар остановился у входа в часовню.

— Аста — сюда? — спросил он.

— Нет, — ответила Алина сразу. — Не в общий зал. Отдельная комната. Без лишних глаз. И без Шевьена у дверей.

— Уже без него, — сухо сказал Тарр. — Я его запер в нижней конторе до утра. Пусть радуется, что вообще с дверью.

Хорошо.

Очень.

Они устроили Асту в маленькой комнате при старой сторожке часовни — бывшей кладовой для свечей, которую днём ещё не успели разобрать. Узко, неудобно, зато отдельно. Мира притащила таз, чистую воду и всё, что успела выучить за последние дни как продолжение собственных рук. Дара — горячие кирпичи в тряпках и бульон. Марта уже резала лёгочницу и молола чёрный корень так сосредоточенно, будто разговаривать с живыми дураками в такие минуты считала оскорблением ремесла.

Алина разрезала ткань на боку Асты и почувствовала, как усталость окончательно отступает перед работой.

Рана была рваной, неглубокой, но мерзкой. Не нож в привычном смысле — что-то узкое, с зазубренным краем. Плюс падение. Плюс потеря крови. Плюс холод.

— Держите лампу выше, — сказала она Мире.

Та послушалась мгновенно.

Рейнар не ушёл.

Стоял у стены, тёмный, молчаливый, слишком большой для этой тесной комнаты. И Алину страшно раздражало, насколько остро она чувствует его даже затылком.

Будто пространство само под него подстраивалось.

Проклятье.

— Вы мне мешаете, — сказала она, не оборачиваясь.

— Нет.

— Очень содержательно.

— Я нужен, если она начнёт говорить.

— А я нужна, чтобы она до этого дожила.

Пауза.

Потом Рейнар всё-таки сделал два шага назад.

Вот так.

И от этого почему-то стало не легче.

Аста пришла в себя на середине перевязки.

Не полностью. Рывками. Между болью, бредом и страхом. Но достаточно, чтобы попытаться выдернуть руку и зашипеть сквозь зубы:

— Не надо… я сказала, не к ней…

— Не к ней, — спокойно сказала Алина, прижимая ей плечо. — Ко мне. А это, к несчастью, разные вещи.

Женщина приоткрыла мутные глаза.

Смотрела сначала в потолок. Потом на Миру. Потом на Мартины руки с травами. И только в самом конце — на Алину.

На кольцо.

Плохо.

— Не светится уже, — сухо сказала Алина. — Можете не умирать от впечатления.

Уголок рта у Марты дрогнул.

Аста судорожно сглотнула.

— Она узнает…

— Кто именно? — тихо спросил Рейнар из тени.

Женщина вздрогнула всем телом.

— Не сейчас, — резко сказала Алина, даже не оборачиваясь. — Или вы очень хотите допрашивать труп?

— Вы повторяетесь.

— Потому что вы не всегда понимаете с первого раза.

На этот раз тишина после её слов вышла уже совсем неприличной.

Мира замерла с полотном в руках.

Марта фыркнула себе под нос что-то одобрительно-грязное.

А Рейнар, к её неудовольствию, не вспылил.

— Хорошо, — сказал он.

Просто хорошо.

И это было ещё хуже.

Потому что он снова дал ей вести.

Алина закончила перевязку, влила Асте в рот по капле тёплый отвар, проверила зрачки, грудь, живот. Нора, лёгочница, Аста, люди в часовне, пустые амбары, пристань ниже по реке, магия дома, Волчий лес. День распух до размеров недели.

— До утра она не для длинных разговоров, — сказала Алина. — Если повезёт, к рассвету голова станет яснее. Если не повезёт — вы всё равно ничего разумного не услышите. Тарр, у двери двое. Но не те, кто храпят стоя.

— Понял.

— И никого, кроме меня, Марты и Миры.

Рейнар медленно оттолкнулся от стены.

— А меня?

Алина повернула голову.

Очень зря.

Потому что он стоял теперь ближе, и в таком свете — лампа, тень, усталость после леса, злость, задвинутая куда-то глубоко под кожу, — выглядел не как генерал. Как беда, которую хочется потрогать и от которой надо бежать.

— Вас, — сказала она чуть тише, чем собиралась, — если не будете путать допрос с казнью.

Он смотрел несколько секунд.

Потом кивнул.

И вышел первым.

Когда дверь за ним закрылась, Мира тихо выдохнула.

— Миледи…

— Не начинай.

— Я ничего.

— Вот и прекрасно.

Но сама Алина прекрасно понимала, что в комнате осталось после него. Не страх. Не только. И это бесило.

Очень.

К утру Бранное не спало.

Часовня дышала отварами и кашлем. В большом доме люди таскали книги, муку, вёдра, дрова. В деревнях уже знали, что новая хозяйка ночью вернулась из Волчьего леса с раненой швейкой и каким-то “страшным золотым светом на руке”.

Прекрасно.

Слухи — самый быстрый транспорт на земле.

Она успела поспать не больше часа, сидя прямо на лавке у окна в маленькой комнате рядом с аптекой. Проснулась от того, что шея затекла, а Мира осторожно трясла её за плечо.

— Миледи… миледи, там староста с книгами. И Марта зовёт к Норе. И ещё…

— И ещё небо не рухнуло? — хрипло спросила Алина.

— Пока нет.

— Тогда живём.

Она встала, умылась ледяной водой и уже через четверть часа стояла над столом в бывшей трапезной часовни, разбирая хозяйственные книги Бранного.

Тут-то настоящая беда и показала зубы.

Не просто пустые амбары. Не просто гнилой овёс. Долги. Старые, многослойные, красиво прятанные под графой “вынужденные зимние расходы”. Проданный лес. Недоучтённая соль. Исчезнувшее масло. Пошлина за перевоз, которую почему-то платили трижды в год, будто по реке тут ходили не лодки, а золотые дворцы. И самое мерзкое — земля.

Три дальних поля были в книгах помечены как “временно выведенные из оборота из-за болотного затопления”. Староста, стоявший напротив и теребивший шапку, на этой строчке сплюнул себе под ноги.

— Врут, миледи. Поле не топило третий год. Его Шевьен “выводил”, чтоб налог меньше шёл в книги, а зерно потом мимо амбара.

Вот и всё.

Красота.

— Кто возил? — спросила Алина, не поднимая глаз.

— Люди с пристани.

Она медленно подняла голову.

— С какой именно?

Староста замялся.

— Старой, миледи. Ниже по реке. Там, где нынче уж никто не живёт… официально.

Официально.

Прекрасное слово для мест, где цветёт всё самое грязное.

Связь сомкнулась так плотно, что даже на секунду стало почти смешно.

Пустые амбары. Долги. Пристань. Илара. Вейра. Бранное не просто сделали ссылкой. Его превращали в узел — грязный, дальний, удобный для тихого вывоза всего, от зерна до женщин.

— Лайм, — сказала Алина.

Конюх, торчавший у двери, тут же вскинул голову.

— Да, миледи?

— Мне нужен полный список лодок, ходивших мимо Бранного за последние полгода. Кто грузил, кто встречал, кто брал людей с пристани и кто делал вид, что этого не видел.

— К вечеру будет.

— К полудню.

— К полудню, — мрачно согласился он.

Вот так.

Работа пошла уже не волной.

Армией.

К середине дня аптеку у старого креста невозможно было узнать.

Дара развернула вторую линию котлов. В пристройке уже сушились первые пучки лесной лёгочницы. Мира завела две книги — больных и запасов. Марушка, ещё вчера смотревшая на Алину с осторожной деревенской недоверчивостью, теперь стояла рядом и без напоминаний разводила баб по тяжести состояния: роженицы налево, дети с жаром направо, мужики “которые и так дойдут” — в хвост.

На крыльце поставили бочку с кипячёной водой и ещё одну доску: “Сначала вода. Потом жалобы.”

Люди смеялись, но пили.

Умные.

Почти.

Дети перестали сновать без дела — Мира раздала двоим старшим корзины и приказала собирать чистые тряпки, а не лезть под ноги. Староста притащил из деревни троих ещё крепких мужиков чинить забор у амбаров. Даже маленький двор перед часовней будто расправился, когда из него выгребли старый мусор, поставили новый стол под приём и повесили первые связки трав не для красоты, а по делу.

И вот среди всего этого — котлов, благодарных баб, кипящей воды, книг, двора, который с каждым часом всё меньше походил на обречённое место, — Рейнара не было.

С утра он исчез.

С Тарром и половиной людей.

Не предупредив её, куда именно, только оставив у дверей двоих стражей и короткую, сухую фразу, переданную через Миру: “Не уходите к реке без меня.”

Прекрасно.

Можно подумать, она каждый день развлекается побегами на подпольные пристани до обеда.

И всё же отсутствие его ощущалось странно.

Не пустотой.

Хуже.

Словно в доме исчез один постоянный источник напряжения, и от этого всё вокруг стало легче дышать, но сама она — настороженнее.

Очень глупо.

Очень.

— Миледи, — окликнула её Дара. — Этот мальчишка опять пришёл за порошком для матери, а сам третий день голодный. Я его убью от заботы.

— Не убьёшь, — ответила Алина машинально. — Дашь ему миску бульона и половину лепёшки. И скажешь, что это лекарство от дурной матери, которая шлёт ребёнка натощак.

— Это уже моя любимая часть вашей медицины.

К полудню пришла первая настоящая благодарность, которая весила больше слов.

Из дальней деревни привезли тележку с мёрзлой капустой, двумя мешками репы и старым, но целым рулоном льна.

— От баб, — сказал староста, неловко переступая на пороге часовни. — Сказали, если миледи и дальше собирается нас лечить и ругаться так, будто мы ей родные, то хоть не с пустыми руками.

Алина даже не сразу нашла, что ответить.

Потому что это было не про вежливость.

Не про страх перед хозяйкой.

Про признание.

Опасная вещь.

Очень.

— Возьмём, — сказала она наконец. — Но не за “лечить”. За то, что у меня теперь есть чем кормить детей с кашлем.

Староста кивнул так серьёзно, будто они только что заключили не сделку, а договор на выживание.

В середине дня Нора впервые проспала больше часа без дёрганья и бреда.

Аста открыла глаза яснее и, выпив почти полную кружку бульона, прошептала уже внятно:

— Пристань не одна… там снизу сарай на сваях… и домик смотрителя… если увидят мужчин в форме, её уведут в воду…

Вот это уже было похоже на полезную правду.

Алина записала всё сразу.

И тут же выругалась себе под нос, потому что Рейнара всё ещё не было.

— Миледи, — осторожно сказала Мира, заметив это. — Вы злитесь?

— Я работаю.

— Это я поняла. А злитесь?

Алина подняла голову.

Мира уже слишком хорошо её читала.

Плохо.

— Немного, — призналась она.

— На что?

— На мужчин, которые думают, будто можно оставить мне полразвалившегося поместья, двадцать больных, две деревни, магическую швейку, аптеку и потом исчезнуть на весь день без единого слова.

Мира, к её чести, не улыбнулась.

Почти.

— Значит, вернётся.

— Откуда такая мудрость?

— У мужчин их склада есть одна дурная особенность, миледи. Если они начинают считать что-то своим делом, они обязательно возвращаются проверить.

Своим делом.

Очень смешно.

Очень не смешно.

К вечеру Бранное изменилось уже настолько, что сама Алина, выйдя на крыльцо часовни, на секунду остановилась.

Во дворе больше не было прежней затхлой обречённости. Люди шли не как на похороны — с делом. У амбаров стояли уже не только сторожа, но и двое мужиков со свежими досками. У колодца протянули новый жёлоб. У часовни дети не просто торчали в грязи — таскали охапки хвороста и гордились поручением. Из пристройки пахло не сыростью, а травами. Даже собака у крыльца уже не лежала, притворяясь мёртвой, а крутилась под ногами в надежде на корку.

Смешно.

Всего день.

Один день — и земля уже начала вспоминать, что на ней можно жить, а не только прятать грязь.

— Миледи! — донёсся с дальнего двора голос Лайма. — Лошади!

Алина повернула голову.

Во внутренние ворота въезжал отряд.

Не большой. Шестеро. Без знамён и парадной показухи. В пыли, грязном снегу и речной тине. Впереди — Рейнар.

Без предупреждения.

Конечно.

Она ощутила его появление раньше, чем лицо успело что-то выдать. Не глазами — всем телом. Будто воздух на дворе стал плотнее и горячее, хотя мороз к вечеру только крепчал.

Он спешился на ходу, отдал поводья одному из людей и замер посреди двора.

Не к ней пошёл сразу.

Остановился.

И посмотрел вокруг.

На колодец. На вычищенный проход к аптеке. На стол под навесом, где две бабы уже перебирали сушёные травы. На новые доски у амбара. На очередь к часовне. На детей с деревянными кружками у бочки с кипячёной водой. На старосту, который, увидев его, не побледнел, а только снял шапку и остался стоять там, где работал.

Потом — на неё.

Алина стояла на ступенях часовни в сером шерстяном платье, с закатанными рукавами, пятном травяного настоя на манжете и усталостью, которая держала её на ногах уже не хуже злости.

И в этот момент она очень ясно увидела, как меняется его взгляд.

Не резко.

Не наигранно.

Без красивых слов и даже без улыбки.

Просто необратимо.

Он уже видел её в крепости. В спальне после покушения. В лазарете. За столом. В лесу. У носилок. Но здесь — на собственной земле, среди двора, который за один день начал вставать под её руками, — он увидел что-то другое.

Не женщину, которую надо перетаскивать с места на место.

Не проблему.

Не даже ключ.

Хозяйку.

И эта мысль, кажется, ударила его самого сильнее, чем она ожидала.

Рейнар медленно поднялся на ступени.

Остановился в шаге.

Слишком близко для просто разговора. Слишком мало для прикосновения.

— Я уехал на полдня, — тихо сказал он.

Алина вскинула брови.

— Прекрасное наблюдение, милорд.

— А вы за это время успели перестроить половину двора.

— Половину? — сухо переспросила она. — Какая чудесная скромность. Я рассчитывала минимум на две трети.

Уголок его рта дрогнул.

Только сейчас. Едва.

И именно это почему-то кольнуло сильнее похвалы.

— Где вы были? — спросила она уже тише.

Он посмотрел мимо неё, на аптеку.

— У старой пристани. Не вошёл. Слишком рано. Там люди. И сторожевой круг по воде. Но место Аста назвала верно.

Хорошо.

Значит, не исчез просто так.

Очень хорошо.

И всё же она услышала не это.

Слишком рано.

Значит, он думал о деле, пока она здесь думала ещё и о том, что он уехал без слова.

Глупость.

— Почему не сказали? — спросила Алина.

Он посмотрел прямо.

— Потому что вы пошли бы следом.

Она уже открыла рот, чтобы возмутиться.

И закрыла.

Потому что он был прав.

Проклятье.

— Это не делает вас менее невыносимым.

— Я не стараюсь.

С минуту они просто смотрели друг на друга.

Снизу кто-то повёл телегу. У колодца засмеялся ребёнок. Из часовни пахнуло полынью и бульоном.

Живой дом.

Живая земля.

И мужчина, который увидел это всё без предупреждения.

— Люди вас благодарят, — сказал он.

— Люди голодны и кашляют. Благодарность у них очень практичная.

— Я заметил капусту у дверей.

Заметил, значит.

Всё.

Как всегда.

— Это за то, что я “ругаюсь, будто они мне родные”, — отозвалась Алина.

На этот раз он не спрятал тень улыбки совсем.

Очень опасно.

Потому что ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы он улыбнулся по-настоящему.

Дура.

— И доход, — добавил Рейнар, уже серьёзнее. — Вы нашли утечку по полям. И по соли.

— А вы уже успели залезть в мои книги?

— Они лежали открыто.

— А вы удивительно плохо умеете проходить мимо открытых книг.

— Я плохо умею проходить мимо вещей, за которые отвечаю.

Вот и всё.

Опять.

Каждая его фраза в последние дни была опаснее прежней именно тем, что звучала не как игра, а как сухая правда.

Алина опустила взгляд на его руки.

Снег, грязь, вода, дорожная тина. И на правой манжете — тёмный след. Не кровь. Ил.

— Вы промочили плечо, — сказала она.

Рейнар замер.

Очень слегка.

Но она увидела.

— И что?

— И то, что вы либо нарываетесь на горячку, либо просто решили проверить, сколько ещё можно быть идиотом за один день.

Тарр, поднявшийся по ступеням следом, кашлянул куда-то в кулак.

Дара, высунувшись из дверей часовни, тут же спряталась обратно с таким видом, будто её здесь никогда не было.

Рейнар склонил голову.

— Я вижу, ссылка пошла вам на пользу. Смелости стало ещё больше.

— Это не смелость. Это усталость от мужской глупости.

— Моей?

— Сегодня — в первую очередь.

И снова — опасная тишина.

Но на этот раз в ней было уже меньше льда.

Больше чего-то другого.

Тяжёлого. Живого. Нарастающего.

Рейнар медленно перевёл взгляд с её лица на двор за спиной.

На людей, которые действительно уже смотрели на неё не как на случайную леди из большого дома.

Как на ту, от кого зависит, будет ли завтра у ребёнка горячая вода и у двора не сгниёт ли последняя соль.

— Земля вас приняла, — тихо сказал он.

Не комплимент.

Не флирт.

Констатация.

И от этих слов у неё внутри что-то сжалось странно, почти болезненно.

Потому что “дом признал” в лесу было страшно.

А “земля приняла” здесь, при живых людях и своих котлах, — почти интимно.

— Земле было плохо, — ответила Алина. — Плохие вещи быстро цепляются за того, кто хотя бы пытается их вытащить.

— Не всё плохое цепляется так быстро.

Она подняла на него глаза.

Очень зря.

Он был уставшим, мрачным, всё ещё с холодом дороги на коже. И всё же взгляд у него стал таким, что дышать вдруг оказалось труднее, чем после бега.

Не надо.

Совсем.

Тарр опять спас обоих.

— Милорд, — коротко сказал он. — Внутрь? Люди на вас уже косятся, как на явление.

Рейнар медленно кивнул.

— Сначала Аста.

— И Нора, — добавила Алина. — И вы.

— Я?

— Да. Вы. Потому что мне не нравится, как вы держите правое плечо. И мне ещё меньше нравится, что вы думаете, будто я этого не вижу.

На этот раз Тарр не кашлянул.

Он отвернулся.

Очень разумно.

Рейнар же смотрел на неё так, будто решал, это уже наглость или давно новая норма.

Потом сказал:

— Позже.

— Сейчас.

— Вы забываетесь.

— А вы мокрый, упрямый и, скорее всего, воспалённый. Дальше что?

Вот тут он всё-таки усмехнулся.

Очень коротко.

Но усмехнулся.

И именно эта короткая, живая вещь на его лице добила её сильнее, чем могла бы добить любая резкость.

— Сначала женщины, — сказал он.

— Вот это уже звучит почти благородно.

— Не обольщайтесь.

— И не собиралась.

Они вошли внутрь вместе.

Это заметили все.

Как Алина идёт первой, не уступая, не отстраняясь. Как генерал Вэрн входит следом не как хозяин, явившийся проверить, а как мужчина, который уже не может пройти мимо того, что она здесь сделала.

И вот это было самой опасной переменой из всех.

Не магия.

Не Волчий лес.

Не пристань.

А то, что теперь её силу увидел не только народ.

Увидел он.

А в малой комнате, где лежала Аста, ждал следующий удар.

Потому что стоило Алине войти, как швейка, до этого полубредившая, вдруг дёрнулась, впилась взглядом не в неё — в Рейнара — и хрипло выдохнула:

— Поздно… она уже пустила бумагу… в столицу… теперь все знают, что новая хозяйка Бранного — не жена вам, милорд… а признанная домом…