Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала

Глава 25. Приказ мужа

Первое, что Алина почувствовала после слов Тарра о склянке из вещей Эльсы, был не страх.

Злость.

Холодная, чистая, почти удобная.

Потому что, когда сеть наконец начинала показывать сразу несколько узлов, думать становилось легче. Буфетная. Восточное крыло. Тайный склад. Дом леди Эстор. Сладкий “успокоительный сироп” для ребёнка. Старая гостевая у башни, куда тоже носили спирт и бинты. И где-то между всем этим — люди, привыкшие считать чужое тело удобным местом для опытов, давления и подмены.

Эльса спала уже ровнее. Золотистый жар под кожей стих до тёплого отблеска на висках. Мира с Гретой дежурили у кровати так тихо и собранно, будто никогда в жизни не делали ничего другого. Марта сидела у стены с видом старой вороны, которой достаточно одного глаза, чтобы увидеть лишнее. Леди Эстор, бледная, но уже собранная обратно в кость и волю, не отходила от дочери. Рейнар стоял у окна. И весь его силуэт говорил ровно одно: сейчас он не в той мере настроен на мягкость, в какой вообще когда-либо был.

Алина поставила склянку на стол.

— Мне нужна старая гостевая у башни, — сказала она. — Сейчас.

Леди Эстор резко подняла голову:

— Зачем?

— Потому что мальчишка носил туда то же, что в восточное крыло. А в вещах вашей дочери лежала вот эта дрянь со знаком буфетной кладовой. И если я хочу понять, сколько времени кто-то водил вас за нос, мне нужен не ваш страх, а то место, где хранили нужное.

— Я пойду с вами, — тут же отрезала леди Эстор.

— Нет, — одновременно сказали Алина и Рейнар.

Очень слаженно.

Очень неприятно приятно.

Леди Эстор побледнела ещё сильнее, но спорить не стала. Только перевела взгляд с одного на другую и, кажется, слишком многое поняла за этот короткий миг.

— Тогда я жду ответа, — произнесла она. — И если в моей крепости, в моём доме или при моих людях годами травили ребёнка, я хочу знать имена.

— Узнаете, — сказала Алина.

Не обещанием даже. Работой.

Она уже двинулась к двери, когда голос Рейнара догнал её:

— Одни вы никуда не идёте.

Алина остановилась.

Повернулась.

— Это уже звучит как дурное предчувствие.

— Это звучит как здравый смысл.

— Нет. Это звучит так, будто вы решили, что я внезапно стала хрустальной.

— После двух суток, в которые вас пытались отравить, задушить, выставить безумной, заменить, а теперь ещё и подвязать к чужому больному ребёнку через старую схему, — да. Я решил, что хрусталь хотя бы честнее.

Марта в углу тихо хмыкнула в платок.

Хорошо.

Пусть кто-то в этой комнате фиксирует степень мужского раздражения без восторга.

— Я не собираюсь падать в обморок у башни, — сухо сказала Алина.

— Вы вообще ничего не собираетесь. Вы просто доводите себя до края, а потом удивляетесь, что кто-то это замечает.

— Это уже становится вашей любимой темой.

— А вы — моей любимой головной болью.

Слова прозвучали слишком быстро.

Слишком живо.

И на секунду тишина в комнате стала совсем другой.

Не про ребёнка.

Не про склянку.

Не про сеть отравителей.

Проклятье.

Леди Эстор очень разумно опустила глаза на дочь. Марта — ещё разумнее — начала сосредоточенно перебирать какие-то листья в мешочке, хотя до этого они её совершенно не волновали.

Рейнар первым отвернулся к двери.

— Тарр, двоих вперёд. Двоих назад. И никого без моего приказа к ней не подпускать.

К ней.

Не к леди.

Не к жене.

Хуже.

Гораздо хуже.

Тарр кивнул так, будто уже давно ждал именно такого распоряжения.

Старая гостевая у башни встретила их пылью, закрытыми ставнями и тем видом запустения, который люди часто считают пустотой.

Алина — никогда.

Потому что запустение лжёт не хуже хорошей горничной. У по-настоящему брошенной комнаты есть один запах. У комнаты, которую используют тайно, — другой. Там всегда остаётся слишком свежий воздух в углах, слишком новый след на пыли, слишком неслучайно сдвинутая вещь.

Здесь пахло холодным камнем, воском и старой лавандой, которой давно пытались перебить что-то более грубое.

И ещё — сладковатым сиропом.

Тем самым.

Слабым остатком.

Уже почти ушедшим.

Алина остановилась у порога.

— Окна не открывали, — тихо сказала она. — И здесь кто-то пил. Часто.

Тарр двинулся первым, проверяя ставни, сундуки, нишу у камина. Стража осталась у дверей. Рейнар не вошёл глубоко, но и не остался в коридоре — встал так, чтобы видеть всё и сразу.

Очень удобно.

Очень раздражающе.

Комната сама по себе была ничем не примечательна: узкая кровать, стол, два кресла, старая ширма, небольшой шкаф, пустой умывальный таз. Но ровно в этой пустоте и жила неправда. На столе стоял кувшин с водой — не вчерашней, а сменённой недавно. На подоконнике лежала тонкая плёнка пыли, сбитая у самого края, словно туда кто-то часто ставил локти. В шкафу висело одно детское тёплое одеяло, хотя никто “официально” здесь не жил.

Алина подошла к столу, провела пальцем по дереву. Чисто в одном месте. Грязнее вокруг.

— Склянку держали здесь, — сказала она. — И не одну.

Тарр уже открыл нижний ящик.

Внутри лежали ложка, маленькая мерная чашка и две салфетки с буфетной меткой.

Вот и всё.

Линия подтвердилась.

— Нянька, — тихо произнесла леди Эстор, которая всё-таки не послушалась и пришла следом, остановившись у дверей. — Катарина всегда говорила, что ночами Эльсу лучше держать не в главных покоях, если у неё тревожный сон. Что в башне тише. Что там прохладнее для детской головы.

Алина медленно обернулась.

— И вы разрешали?

Вопрос вышел жёстче, чем следовало.

Но леди Эстор не отшатнулась.

— Разрешала, — ответила она. — Потому что думала, что это забота.

Хорошо.

Плохо.

Честно.

Алина уже собиралась спросить про няньку дальше, когда Тарр коротко свистнул:

— Миледи.

За ширмой, в узкой щели между стеной и шкафом, нашёлся маленький глиняный кувшин. Плотно закупоренный. Ещё один — пустой. И свёрток с детскими тряпицами, пропитанными тем же сладким запахом.

— Они не просто давали сироп, — сказала Алина, едва понюхав ткань. — Они держали запас здесь. Чтобы мать не видела, сколько уходит.

Леди Эстор закрыла глаза.

На один удар сердца.

Потом открыла уже совершенно другими.

— Катарину ко мне, — тихо сказала она.

— Нет, — отрезал Рейнар. — К Тарру.

Женщина резко повернула голову:

— Это мой человек.

— Уже нет, — так же спокойно ответил он. — И, судя по тому, что я вижу, давно.

Воздух в комнате натянулся ещё туже. Хорошо. Пусть.

Леди Эстор побледнела, но промолчала.

Алина прошла к окну. Пальцем сдвинула край ставни. На нижней раме снаружи — свежая царапина. Не новая. Но и не годичной давности.

— Здесь что-то подавали снаружи, — сказала она. — Или принимали. Корзину, бутылки, свёртки.

Тарр выглянул.

— Под стеной узкая тропа к заднему двору и конюшенному ходу.

— Удобно, — тихо заметила Алина. — Очень удобно, если хочешь не светить лишние поставки через главные коридоры.

Рейнар молча подошёл ближе.

Слишком близко.

Настолько, что она снова почувствовала его тепло плечом, хотя они не касались друг друга.

— Возвращаемся, — сказал он.

Алина резко вскинула голову:

— Нет.

— Да.

— У нас есть комната, сироп, тряпки, ход под окном и нянька, которую уже следовало бы трясти.

— И у нас есть вы, — отрезал он, — которая почти не стоит, но делает вид, что это вопрос вкуса.

— А у нас ещё есть люди, которые прямо сейчас поймут, что цепь раскрывается, и начнут жечь следы.

— Уже начали.

Она моргнула.

Рейнар посмотрел не на неё — на Тарра.

Капитан коротко кивнул:

— Только что донесли. На дальнем бельевом дворе вспыхнул сарай. Похоже, пытались спалить старое тряпьё и книги прихода.

Вот так.

Конечно.

Слишком предсказуемо, чтобы успокаивать.

Алина уже шагнула к двери.

— Тогда тем более нельзя сидеть.

И именно в этот момент под окном что-то мелькнуло.

Не движение человека даже.

Короткий отблеск.

Стекло.

И тело Алины среагировало раньше мысли.

— Вниз! — крикнула она.

Сама же не успела.

Рейнар успел.

Одним рывком он схватил её за талию и дёрнул к себе так резко, что мир перевернулся не хуже, чем в момент попаданства. В ту же секунду в раму врезалась маленькая стеклянная колба. Разбилась с сухим звоном. Комнату ударило горьким дымом.

Ледяница.

Но не только.

Сладость под ней. Тяжёлая, липкая, усыпляющая.

Проклятье.

Стража среагировала мгновенно. Тарр рявкнул что-то в коридор. Один из солдат вылетел наружу к тропе. Леди Эстор пригнулась за креслом, ругаясь совсем не по-дворцовому.

А Алина оказалась прижатой к Рейнару так близко, что не осталось ни пространства, ни воздуха, ни права делать вид, будто она этого не чувствует.

Его рука на талии.

Вторая — у её плеч, закрывая, удерживая, почти заслоняя целиком.

Слишком сильно. Слишком надёжно. Слишком не туда отозвалось тело в момент, когда следовало думать только о яде.

— Не дышите, — сказал он ей прямо в волосы.

Низко. Жёстко. Совсем рядом.

Она кивнула, стараясь не думать о том, что его грудь сейчас прижата к её спине, а ладонь держит так, будто отпускать уже не собираются.

Дым рассеивался медленно. Не смертельный объём — скорее на быстрое оглушение, сон, слабость. Но если бы колба разбилась у её ног без предупреждения, она бы уже валялась на полу.

Вот и новое покушение.

Умнее, чем прежде.

Тоньше.

— Живы? — резко спросил Тарр.

— Да, — отозвался Рейнар.

— Миледи? — одновременно с ним выдохнула леди Эстор.

— Пока да, — сказала Алина слишком хрипло. — Но если вы все сейчас начнёте орать, я умру от этого раньше, чем от дыма.

Рейнар отпустил её не сразу.

Очень не сразу.

И, как назло, именно в эту затянутую секунду она с поразительной ясностью поняла две вещи.

Первая: он испугался.

Не красиво. Не театрально. Животно и зло.

Вторая: ей было почти страшно приятно, что в момент удара он подумал не о себе.

Проклятье.

Вот этого нельзя было допускать совсем.

Наконец он отступил на шаг.

Лицо стало уже не просто холодным — выжженным изнутри той самой яростью, которой позавидовал бы любой палач.

— Кто бросил? — спросил он.

Один из солдат влетел обратно.

— Мальчишка, милорд! Лет четырнадцати! С крыши дровяного навеса. Мы почти взяли, но он спрыгнул на нижний ход. Уходит к южной стене!

Рейнар дёрнулся к двери.

Алина схватила его за рукав прежде, чем успела подумать, как это выглядит со стороны.

— Нет.

Он резко посмотрел вниз — на её руку.

Потом ей в лицо.

— Уберите.

— Нет, — повторила она. — Не вы.

— Он только что бросил в вас дым.

— Именно. И если вы сейчас сорвётесь за ним сами, все поймут, что попали в самую точку.

Его взгляд стал совсем опасным.

— Вы предлагаете мне стоять?

— Я предлагаю вам думать, а не убивать первым импульсом.

Тарр очень разумно молчал.

Леди Эстор — тоже.

Потому что между ними сейчас стоял не только дым.

Власть.

Страх.

Злость.

И её пальцы на его рукаве, которые следовало бы убрать уже секунду назад, но она не убирала.

Рейнар наклонился чуть ближе.

Слишком.

— Я запрещаю вам покидать крепость, — тихо сказал он.

Вот так.

Не “пока”.

Не “до вечера”.

Запрещаю.

Приказ мужа. Генерала. Дракона. Мужчины, который только что поймал её в полёте от дыма и теперь решил, что этого достаточно, чтобы замкнуть вокруг неё стены.

У Алины внутри всё обожгло мгновенным, почти яростным протестом.

— Что?

— С этой минуты без моего разрешения вы не выходите за стены. Ни в предместье, ни в башенный двор, ни к дому Эстор, ни за травами, ни за повитухами, ни за чёртом в юбке. Только крепость.

— Вы с ума сошли.

— Нет. — Голос его стал ещё тише. Хуже. — Это вы упорно пытаетесь влезть в каждую дыру, из которой по вам стреляют.

— По мне не стреляли.

— Жаль, что вы спорите о форме покушения, а не о сути.

— Я не вещь, которую можно запереть в сундук!

— А я не намерен смотреть, как вас выносят за ворота во второй раз.

Тишина упала резко.

Леди Эстор отвернулась к окну.

Тарр выдохнул сквозь зубы.

Стража за дверью, кажется, вообще перестала существовать.

Алина смотрела на Рейнара и чувствовала, как под рёбрами сталкиваются сразу две правды.

Он не пытался унизить её.

Он действительно хотел защитить.

И именно поэтому приказ ощущался ещё хуже.

Потому что клетка, выстроенная из заботы, всё равно остаётся клеткой.

— Вы не имеете права, — сказала она тихо.

— Имею.

— Потому что муж?

— Потому что здесь хотят вашей смерти.

— И потому вы решили облегчить им задачу, заперев меня так, чтобы я сама сошла с ума?

В его лице что-то дёрнулось.

Боль? Ярость? То место, где она снова ударила слишком близко к прежней Аделаиде?

Хорошо.

Пусть.

— Не повторяйте это слово со мной, — очень тихо сказал Рейнар.

— Какое? “Сошла”? Или “заперев”?

— Оба.

Вот так.

Она хотела сказать ещё что-то острое, точное, жестокое.

Но слишком ясно помнила его руку у своей талии секунду назад.

И то, как он сказал “не дышите”.

И то, как в глазах у него мелькнул не приказ, а страх.

Проклятье.

Это всё только портило.

— Хорошо, — выдохнула она. — Тогда по-взрослому. Что вы называете “не покидать крепость”? Я заперта в покоях? В одном крыле? Под конвоем до уборной?

Уголок его рта не дрогнул.

— Вы можете ходить по крепости там, где мне известно. Лазарет, кухня, ваша лечебница, внутренние дворы под охраной. Но за ворота — нет.

— Это всё равно клетка.

— Это охрана.

— Для вас.

— Для вас.

— Не решайте за меня!

— Уже решил.

И вот это было хуже всего.

Не крик.

Не спор.

Упрямая мужская гранитность, которой невозможно объяснить, что женщина, едва выжившая после одного дома-клетки, не будет спокойно стоять, пока вокруг неё строят другой — пусть даже из лучших намерений.

Она сделала шаг к нему.

Почти вплотную.

— Слушайте меня внимательно, милорд. Я не та тихая, удобная тень, которую можно спрятать от мира, а потом вынести по необходимости. Я расследую это. Я буду ходить туда, где следы. И если они уходят за стены — я пойду за ними.

— Нет.

— Да.

— Аделаида.

— Не смейте говорить со мной так, будто я истеричная жена, которую нужно успокоить и уложить спать!

Вот.

Сказано.

И комната снова стала слишком тесной.

Рейнар смотрел на неё долго.

Очень долго.

Потом вдруг сказал:

— Если бы я говорил с вами как с истеричной женой, вы бы уже были под замком.

Холодок прошёл по позвоночнику.

Не от угрозы.

От того, как спокойно он это произнёс.

Не похвастался силой. Просто обозначил границу возможного.

А Алина, что хуже всего, поверила: да, мог бы. И не сделал.

Проклятье.

— Тогда считайте, что я впечатлена вашим самоконтролем, — сказала она.

— Считайте, что я сегодня почти исчерпал его запас.

Тарр кашлянул, очень уместно возвращая воздух в комнату.

— Милорд. По следу уже пошли. Мальчишку, скорее всего, возьмут у южного стока.

— Возьмут, — коротко сказал Рейнар, не сводя глаз с Алины. — И приведут сюда. Живым.

Сюда.

Не в подвал. Не в караульную.

Сюда, где она всё увидит сама.

Это было уступкой.

Маленькой. Но реальной.

Алина выдохнула медленнее.

— И я допрашиваю его первой.

— Вместе со мной.

— Если не будете перебивать и душить всех взглядом раньше, чем я задам вопрос.

— Не обещаю.

Леди Эстор, всё ещё стоявшая у окна, вдруг тихо сказала:

— Если позволите, милорд, я подтвержу вашим людям у ворот: сегодня леди Вэрн спасла мою дочь. И после этого на неё тут же бросили дымовую колбу. Пусть вся крепость услышит правильную версию первой.

Вот это было хорошо.

Очень.

Рейнар коротко кивнул:

— Сделайте.

Женщина посмотрела на Алину.

— И ещё я скажу, что если кто-то назовёт её помехой этому дому, он сначала будет иметь дело со мной.

Сильный ход.

Неожиданный.

Алина почувствовала укол благодарности — тёплый, живой и крайне неудобный.

— Благодарю, — сказала она.

— Не за что. Вы вернули мне ребёнка.

Леди Эстор вышла, унося с собой запах дорожного холода и новый, очень нужный союз.

В комнате остались только они, Тарр и слишком много невысказанного.

— Тарр, — сказал Рейнар, — выводите людей. И пусть принесут сюда чистый воздух. Окно распахнуть, шторы снять. Колбу — ко мне.

Когда капитан ушёл, Алина поняла, что устала уже так глубоко, что злость держит её почти одна.

Плохое время для приказов мужа.

Очень.

— Вы не можете просто сказать “запрещаю” и ожидать, что я покорно кивну, — тихо сказала она.

— Уже вижу.

— Тогда зачем пытаться?

Он подошёл к окну, сам распахнул створки шире, впуская холодный воздух. Дым окончательно пополз наружу.

Потом обернулся.

— Потому что, — произнёс он спокойно, — после этой колбы я увидел достаточно.

— Чего именно?

— Как близко они подобрались. — Его взгляд скользнул по её лицу, шее, руке, всё ещё державшейся напряжённо у бока. — И как быстро вы упрётесь снова, даже если следующий удар будет ножом, а не дымом.

Она молчала.

Потому что это тоже было правдой.

Проклятой.

Ненужной.

Но правдой.

— Я не умею сидеть и ждать, — сказала она наконец.

— Знаю.

— Для меня это хуже боли.

— Тоже знаю.

— Тогда зачем делаете именно это?

На секунду он прикрыл глаза. Совсем чуть-чуть. Как человек, которому надоело повторять очевидное, а ещё сильнее — как мужчина, которому это очевидное уже стоит слишком дорого.

— Потому что вы для меня уже слишком дорого обходитесь, чтобы я позволил вам умереть у стены подворотни, пока вы героически идёте за очередным следом.

Вот.

Вот оно.

Не красивое признание.

Хуже.

Грубая, мужская, опасно честная правда.

И именно поэтому у неё внутри всё сжалось ещё сильнее.

— Я не просила…

— Знаю. — Он перебил очень тихо. — Но это ничего не меняет.

Тишина после этих слов была почти болезненной.

Потому что в ней вдруг оказалось слишком много того, что ни один из них не мог сейчас позволить себе назвать.

Не после покушения.

Не после складов, детей, лихорадки, ядов и наследников.

И всё же оно было.

Очень.

Алина медленно отвернулась к столу, чтобы хоть чем-то занять руки. Взяла пустую склянку, потом поставила обратно.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я не выхожу за стены без вас или Тарра. Пока. Но в крепости меня не запирают, не водят на цепи и не отбирают у меня работу.

— Согласен.

Она резко обернулась:

— Так быстро?

Уголок его рта дрогнул.

— Вы ожидали ещё четверть часа спора.

— Я рассчитывала как минимум на полчаса мужского самодурства.

— Оно будет позже.

Вот теперь, против воли, она почти улыбнулась.

Почти.

И от этого стало ещё хуже.

Потому что момент вышел слишком живым. Слишком их.

Ровно в эту секунду снаружи, в коридоре, раздался шум. Быстрые шаги. Голоса. И крик стража:

— Взяли! Милорд, взяли!

Тарр влетел внутрь первым.

За ним двое солдат втащили грязного, задыхающегося мальчишку лет четырнадцати — того самого, что бросал колбу.

Он был худой, в куртке посыльного, с разбитой губой и лицом, на котором страх уже боролся не с совестью, а с пониманием, что назад дороги нет.

Алина шагнула ближе.

Рейнар, разумеется, тоже.

И мальчишка, увидев их рядом, вздрогнул так, будто перед ним встали не двое людей, а две разные смерти.

— Я… я не хотел… — прохрипел он. — Мне только велели бросить и бежать…

— Кто? — спросили они одновременно.

Мальчишка сглотнул, перевёл затравленный взгляд с Рейнара на Алину — и выдохнул:

— Женщина в чёрной вуали… сказала, что если леди не выйдет из крепости сама, её всё равно выманят на похороны повитухи.