Время любить

Глава 3. Мой дом, милый дом

Мои дни превратились в одно сплошное, изматывающее ожидание команды. Жабова Зинаида Ивановна, наша новая временная хозяйка, оказалась мастером находить дела для моих рук, чтобы они «не бездельничали».

— Катюша, милая, пока ты тут без дела сидишь, не могла бы ты начистить до блеска столовое серебро? А то девочки мои любят, когда всё блестит, — раздавался её певучий, пропитанный фальшивой сладостью голос.

А я в это время не «сидела без дела», а пыталась сделать курс по цифровой иллюстрации, который наконец-то купила, чтобы вырваться из этого болота.

Но отказаться было невозможно. Стоило мне попытаться сослаться на учёбу или усталость, как на сцене появлялся отец с потерянным и виноватым видом.

— Катя, ну они же гости, помоги, ты же у нас такая хозяйственная! Зинаида Петровна так расстраивается, а у неё и так стресс из-за ремонта.

Гостевой статус Жабовой давно истёк, но её чемоданы прочно вросли в пол гостевой комнаты, а её племянницы — Снежана и Бежана — чувствовали себя в моём доме как полновластные хозяйки. Их проделки стали для них развлечением, а для меня — ежедневной работой по ликвидации последствий.

Однажды вечером отец сообщил радостную новость: его пригласили на важный отраслевой бал-маскарад. Можно было взять сопровождающих.

— Это прекрасно! — взвизгнула Жабова, хлопая в ладоши. — Девочки просто обожают балы! Мы все поедем! Константин, вы ведь нас не бросите?

— Ну, конечно, Зинаида Петровна, — растерянно улыбнулся отец.

— А я? — тихо спросила я.

Все повернулись ко мне. Жабова оценивающе посмотрела на мои простые джинсы и футболку.

— О, милая, ну ты же понимаешь, это светское мероприятие. Там нужен соответствующий лоск. А ты… ты у нас больше по дому. Да и платья у тебя, наверное, нет подходящего. Не беда! У тебя будет важная миссия здесь. Мы вернёмся поздно, и нам всем будет так приятно увидеть чистый дом и выпить горячего чайку. Ты так замечательно готовишь тот травяной сбор! Сделаешь? — её голос не допускал возражений.

Отец потупил взгляд. Я увидела в его глазах мимолётную жалость, но он лишь вздохнул: «Катюш, в следующий раз, договорились?»

В день бала дом превратился в салон красоты для Жабовой и её «принцесс». Они сновали туда-сюда, примеряя платья, распаковывая коробки с новой обувью, требуя помочь с застёжками и причёсками.

— Катя, будь добра, подшей подол у платья Бежаны, он ей велик! — командовала Жабова, и я, стиснув зубы, брала в руки иголку с ниткой.

— Катя, принеси мне воды с лимоном, а то я пить хочу! — капризно ныла Снежана.

— Катя, где мои серебряные серёжки-капли? Ты же последняя ими пользовалась, когда убиралась в моей комнате! — это уже визжала Жабова.

Я была для них универсальной службой быта: то горничной, то швеёй, то официанткой. В голове стучало: «Я не Золушка, я не Золушка…». Но чем больше я это повторяла, тем явственнее ощущала себя ею.

Наконец, сияющая троица, под руку с моим счастливым и гордым отцом, покинула дом. На пороге Жабова обернулась и бросила последнее напутствие: —Не забывай про чай, милая. И печенье к нему. И, конечно, общую комнату было бы неплохо пропылесосить. Мы оставили немного мусора от упаковок.

Дверь закрылась. В доме воцарилась тишина, которую нарушал только тихий стук моего сердца, полного обиды и гнева. Я посмотрела на заляпанную косметикой раковину, на лоскутки ткани на полу, на разбросанные вещи.

И тут во мне что-то перещелкнуло. Нет. Сегодня — нет.

Я не стала убирать. Я пошла в свою кладовку-комнату, достала из-под кровати коробку с красками, включила на полную громкость любимую музыку и начала рисовать. Я рисовала свой гнев, свою обиду, свою свободу. Это был бунт одной единственной свечи против целого болота.

Часа через два я всё же спустилась. Не из чувства долга, а потому что захотела чаю. Для себя одной. Я спокойно заварила себе кружку, взяла книгу и устроилась в гостиной.

Их возвращение было шумным и весёлым. Лицо отца сияло, Жабова томно смеялась, девочки взахлёб рассказывали друг другу что-то.

— Ну что, чайок уже готов? — первым делом спросила Жабова, скидывая пальто.

— Чай? — сделала я удивлённое лицо. — А я не готовила. Вы же сказали, что я тут «без дела сижу». Вот я и сидела. Без дела. Как вы и велели.

Наступила мёртвая тишина. Отец замер с вытаращенными глазами. Лицо Жабовой начало медленно менять цвет с загорелого на багровый.

— Как… что значит не готовила? — прошипела она. — Я же тебе сказала!

— Вы сказали много чего, Зинаида Петровна. Но я не ваша прислуга. И я не собиралась ждать вас с бала, как служанка. Я пила чай. Одна. И читала книгу. Это было прекрасно.

— Папа, она не убрала! — с актёрским ужасом в голосе воскликнула Бежана (или Снежана), указывая пальцем на несколько фантиков на столе.

— И не уберу, — парировала я. — Это ваш мусор. Вы его и уберите.

— КАТЕРИНА! — громовым голосом рявкнул отец. Я вздрогнула. Он так никогда на меня не кричал. — Немедленно извинись перед Зинаидой Петровной! Что это за тон!? Ты совсем обнаглела!

— Обнаглела? Я? — голос мой задрожал, но я не сдавалась. — Они живут здесь уже три недели, а не две! Они командуют мной как рабыней, а её чудо-племянницы уничтожают наш дом! И вместо того чтобы защитить меня, свою дочь, ты кричишь на меня за то, что я не захотела быть Золушкой?! Я не выдержала, развернулась и побежала наверх, в свою кладовку, хлопнув дверью.

Через несколько минут в дверь постучали. Вошёл отец. Он выглядел уставшим и постаревшим.

— Катя, это невозможно. Ты ведёшь себя ужасно. Я не узнаю тебя. Зинаида Петровна права — тебе нужна помощь. Психолог, может быть.

— Мне нужна не помощь, папа! Мне нужен мой дом! Мне нужен мой отец! — я расплакалась.

Он сел на кровать рядом и тяжело вздохнул. — Они уезжают послезавтра. Ремонт у неё закончен. Потерпи ещё немного. А сейчас… я прошу тебя, выйди и извинись. Ради меня.

Это было последней каплей. Он просил меня извиниться. Перед теми, кто унижал меня. Несправедливость этого мира сдавила мне горло.

— Хорошо, — прошептала я, стирая слёзы. — Ради тебя.

Я вышла. Жабова сидела в кресле с видом оскорблённой королевы. Девочки смотрели на меня с хитрющими улыбками.

— Зинаида Петровна, простите меня, пожалуйста, за мой тон и… за чай, — выдавила я.

Она снисходительно кивнула. — Видишь, как всё просто, детка. Всё дело в воспитании. Ладно, я великодушна. Иди спи. Завтра будем считать, что ничего не было.

Но что-то было. В ту ночь я поняла, что этот дом перестал быть моим. Что отец выбрал путь наименьшего сопротивления, и его защита осталась в прошлом, вместе с маминым смехом. Я была одна. Совсем одна.

Но именно в тот момент, лёжа в своей кладовке и глядя в потолок, я поклялась себе, что никогда и никому не позволю обращаться с собой так снова. Никогда.

Я заснула с горьким чувством несправедливости. Но на этот раз мне приснился не поцелуй принца. Мне приснилось, что я сама выковала себе новые доспехи. И они были гораздо прочнее прежних.

Жизнь в режиме «кладовочной Золушки» продолжалась. Мои дни были расписаны по минутам указаниями Жабовой, а ночи уходили на то, чтобы отмыть дом от последствий визитов Снежаны и Бежаны. Казалось, хуже уже быть не может. Но Вселенная, видимо, решила, что может, и послала мне луч света в этом царстве абсурда. И, как водится, свет этот лишь ярче высветил всю окружающую меня тьму.

Его звали Артём. Мы случайно столкнулись в книжном магазине, когда я пыталась найти самоучитель по японскому языку — мою новую попытку сбежать от реальности в мир иной культуры. Я потянулась за книгой одновременно с кем-то ещё. Наши пальцы коснулись. Я отдернула руку, извинилась и подняла взгляд. И утонула в самых добрых и смеющихся глазах, какие только видела.

— Простите, я вам не помешал? — спросил он, и его голос звучал тёпло и глуховато, как первый утренний кофе.

— Нет, я просто… смотрю, — выдавила я, чувствуя, как краснею.

Оказалось, что Артём тоже увлекается Японией, но больше со стороны кулинарии. Мы простояли среди стеллажей с фолиантами почти час, болтая обо всём на свете. Это был первый раз за последние месяцы, когда я забыла о существовании Жабовой и её «ангелочков». Он попросил мой номер. А на следующий день написал.

Для меня это было как глоток свежего воздуха в комнате, которую месяцами не проветривали. Я летала на крыльях. И, конечно, это не могло остаться незамеченным.

— Ой, Кать, а кто это тебе так наспамил? — сладким голоском поинтересовалась Снежана (я начала различать их по едва уловимой родинке над губой у Снежаны), заглядывая мне через плечо в телефон.

— Никто. Так, знакомый, — буркнула я, пряча смартфон.

— А-а-а, знакомый, — подхватила Бежана, появившись с другой стороны, как джинн из бутылки. — А он красивый? Богатый? Машина есть?

Девочки синхронно переглянулись, и в их глазах вспыхнул тот самый огонёк, который предвещал лишь одно — большую и увлекательную для них пакость.

Первая атака случилась, когда Артём, договорившись со мной по телефону, должен был зайти, чтобы отдать обещанную книгу про рамен. Я предвкушала эти пять минут обычного человеческого общения у порога. Я надела своё самое хорошее платье, поправила волосы и, стараясь выглядеть непринуждённо, ждала в гостиной.

Ровно в назначенное время раздался звонок. Сердце ёкнуло. Я бросилась к двери, но её опередил пушистый вихрь в образе Бежаны.

— Я открою! — просипела она и распахнула дверь.

На пороге стоял смущённый Артём с книгой в руках.

— Здравствуйте, я к Кате… — начал он.

— А вы кто? — тут же вклинилась Снежана, подходя к сестре так, что они образовали живой барьер в дверном проёме.

— Ну, я… Артём. Мы договорились.

— Катя! — пронзительно закричала Бежана, не оборачиваясь. — Там какой-то Артём пришёл! Говорит, ты его ждёшь! Это твой парень что ли?

Я попыталась отодвинуть их, но они вцепились в косяки двери.

— Девочки, пропустите, пожалуйста!

— А почему он такой помятый? — громко, «шёпотом», который был слышен на другом конце улицы, спросила Снежана у Бежаны.

— А у него на ботинке пятно. Мама говорила, по обуви видно, из какой человек семьи, — так же громко «прошептала» в ответ Бежана.

Артём покраснел и непроизвольно посмотрел на свои кроссовки.

— Девочки! — зашипела я.

— Ладно, проходи, — с видом великих инквизиторов, допускающих еретика к допросу, они наконец расступились. Артём зашёл, неуверенно протянул мне книгу.

— Держи. Ну, я пожалуй пойду…

— Останешься на чай? — быстро спросила я, чувствуя, что единственный лучик нормальности ускользает.

— Да-да, останьтесь! — вдруг защебетала Снежана. — Наша Катя такая хозяйка! Она нам тут все трусы стирает, и ваши тоже постирает, если что! У неё талант!

Артём сконфуженно покашлял. Я готова была провалиться сквозь землю. Он вежливо отказался, сославшись на дела, и ретировался. Девочки сладко помахали ему вслед.

— Милый какой! — сказала Бежана. — Да уж, тебе пару, Кать! — поддакнула Снежана.

Их лицемерие не знало границ.

Вторая попытка была более масштабной. Артём пригласил меня в кино. Это было моё первое за полгода настоящее свидание. Я была на седьмом небе. За час до его прихода я закрылась в ванной, чтобы привести себя в порядок. И тут началось.

Сначала в замочной скважине что-то зашелестело, а потом послышалось натужное кряхтение. Я распахнула дверь — за ней, сложившись в три погибели, сидела Бежана и пыталась протолкнуть в щель шпильку для волос.

— Ой! Ты уже? А я… я думала, тут мышь. Хотела помочь, — залепетала она и смылась.

Я глубоко вдохнула и снова закрылась. Только я нанесла тональный крем, как из-за двери раздался душераздирающий вопль Снежаны: —Катя! Срочно! Из трубы под раковиной хлынула вода! Всё затапливает!

Моё сердце упало. Я бросилась к двери, готовая спасать дом от потопа. Вода была абсолютно суха. В коридоре стояла Снежана и снимала меня на телефон.

— Ой, извини, показалось. Но ты такая смешная с этим белым лицом! Как клоун! — она прыснула со смеху и убежала.

Мне пришлось смывать макияж и наносить его заново, уже трясущимися руками. Когда раздался звонок Артёма, я была похожа на загнанного зверька.

На этот раз девочки пропустили его беспрепятственно. Они стояли в стороне и делали вид, что увлечённо смотрят мультик. Я уже почти выдохнула, когда Артём, улыбаясь, протянул мне маленький букетик фрезий.

— Это тебе.

Я потянулась за цветами, но в тот же миг из-за спины вынырнула Бежана.

— Ой, цветы! Какие красивые! — воскликнула она и с размаху ткнулась носом в бутоны, делая вид, что нюхает их. Но я-то видела, как она предварительно облизнула губы. На самом красивом белом бутоне остался липкий след детской слюны. — Вкусно пахнут!

Артём застыл с вытянутой рукой. Я молча взяла цветы, чувствуя, как во рту пересыхает от бессильной ярости.

— Катя, а ты знаешь, что у Артёма на правой брови родинка? — невинно спросила Снежана, не отрываясь от телевизора. — Интересно, а на спине есть?

Артём невольно провёл рукой по брови и покраснел. Казалось, он попал в сумасшедший дом.

Свидание в кино сорвалось. Мы опоздали на сеанс. Мы просто посидели в тихом кафе, и я постоянно извинялась за своих «юных сестричек», объясняя, что они «очень активные». Артём кивал, говорил «ничего страшного», но в его глазах читалась лёгкая паника.

Апофеозом стал пикник, который Артём предложил устроить в ближайшем парке. Он хотел сделать всё сам — купить еды, приготовить бутерброды. Для меня это было настоящим праздником.

Утром в день пикника я была на вершине блаженства. Я надела лёгкое сарафанное платье и вышла в коридор, где уже поджидал Артём с огромной плетёной корзиной.

— Готов к выходу? — улыбнулся он.

— Более чем! — воскликнула я.

И в этот момент из гостиной выплыла Жабова в своём лучшем кимоно. — Ой, молодые люди куда-то собираются? Как мило! — она сладко улыбнулась. — Девочки, идите скорее посмотрите, Катя с Артёмом такие нарядные!

Снежана и Бежана появились мгновенно, словно ждали сигнала. Они были одеты в свои лучшие платья с бантами.

— Мы готовы! — хором объявили они.

Мы с Артёмом переглянулись.

— Вы… куда готовы? — осторожно спросил он.

— Как куда? С вами! — удивилась Бежана. — Вы же в парк? А тётя Зина сказала, что вы сами не справитесь, вам нужна помощь. Мы вам поможем нести корзину!

— И чтобы вы не потерялись, — важно добавила Снежана.

Я посмотрела на Артёма. На его лице было написано самое настоящее смятение. Отказать двум «маленьким ангелочкам» в их «спонтанном порыве» было бы верхом бесчеловечности. А Жабова уже делала одобрительные кивки.

— Ну, конечно, если они хотят… — неуверенно пробормотал Артём.

Так наш романтический пикник на двоих превратился в комедийное шествие с двумя крайне навязчивыми спутниками. Девочки бегали вокруг нас, хватали еду из корзины раньше времени, громко комментировали всё, что мы говорили друг другу, и постоянно требовали внимания.

— Артём, а вы можете Катю на руках поднять? — вдруг спросила Бежана с полным ртом бутерброда. — Артём, а почему вы всё время на Катю смотрите? У неё ресницы накладные, она сама говорила! — вставила Снежана. — Артём, поиграйте с нами в мяч! А то с Катей скучно!

В итоге Артём большую часть времени играл с ними в мяч, а я сидела на пледе и тушила в себе слезы бешенства и унижения. Это был полный провал.

Когда мы вернулись домой, я была разбита. Артём выглядел уставшим и оглушённым. На пороге он взял меня за руку и сказал:

— Катя, они, конечно, очень… активные. Тебе, наверное, с ними непросто. Давай в следующий раз встретимся где-нибудь… ну, где-нибудь без них. Ладно?

Я могла только кивнуть. Когда дверь закрылась, я обернулась. В дверном проёме гостиной стояли все трое: Жабова с довольной ухмылкой и две её пушистые племянницы с лицами невинных овечек.

— Ну как, погуляли хорошо? — сладко спросила Жабова. — Видишь, как хорошо, что девочки сходили с вами? Развлекли молодого человека, а то вы бы со своей тоской ему всю ауру испортили.

Я не сказала ни слова. Я просто прошла мимо них, поднялась в свою кладовку и уткнулась лицом в подушку. Смешные сценки? Со стороны, возможно, да. Но внутри оставался тяжёлый, горький осадок. Они не просто пакостили. Они методично, с удовольствием и полной поддержкой взрослого человека, разрушали мои первые за долгое время попытки быть счастливой. Они портили то немногое, что у меня оставалось.

И самое ужасное — я знала, что это ещё не конец.

После провального пикника что-то в атмосфере дома сдвинулось. Если раньше пакости племянниц носили хаотичный, почти инстинктивный характер, то теперь в них появилась система, стратегия и, что самое страшное, руководящая рука взрослого человека. Жабова Зинаида Ивановна, до этого лишь снисходительно покрывавшая выходки девочек, видимо, решила взять ситуацию в свои руки. Её девиз, видимо, был: «Если не можешь остановить угрозу, возглавь её».

Она поняла, что Артём — не просто мимолётное увлечение. Он был серьёзен, настойчив и, что самое раздражающее для неё, совершенно не поддавался на обычные женские чары. Её кокетливые взгляды и «случайные» прикосновения к его рукаву он пропускал мимо ушей, как назойливый сквозняк. И это её бесило. Бесило настолько, что она решила доказать всем, а в первую очередь моему отцу, что этот парень — неподходящая партия для её воспитанницы (именно так она теперь меня везде представляла).

Её атака была точечной и изощрённой.

Началось с малого. Артём, зная о моей любви к рисованию, подарил мне дорогой набор японской туши и кистей. Это был не просто подарок, это было признание моих стараний, моей попытки вырваться. Я бережно поставила коробку на полку в своей кладовке-комнате, предвкушая вечер за творчеством.

Вечером, открыв коробку, я остолбенела. Баночки с тушью были тщательно вскрыты. В чёрную тушь был вылит весь флакончик белой, в красную — зелёной. В результате получилась коробка, наполненная липкой, однородной массой грязно-бурого цвета. Кисти были аккуратно обрезаны под корень.

В дверном проёме, как по сигналу, возникли две мордашки. — Ой, а мы хотели тебе помочь разобрать краски! — сказала Снежана. — Но они какие-то некачественные, все сразу перемешались, — с наигранным сожалением добавила Бежана. — И кисточки тоже сами сломались. Совсем не чета нашим, фирменным, — заключила Снежана.

Я не могла даже кричать. Я смотрела на эту бурду, и внутри всё замирало. Это была не детская шалость. Это был акт вандализма, одобренный и, возможно, спланированный взрослым человеком.

Артём, конечно, расстроился, увидев мои заплаканные глаза. Он принёс мне новый набор, более простой, настаивая, чтобы я его приняла. — Не вешай нос, — сказал он. — Бывает. Дети есть дети.

Но это было только начало.

Следующим этапом стала дискредитация меня в глазах Артёма. Жабова избрала тактику «заботливой подруги».

Как-то раз Артём зашёл за мной, чтобы мы могли сходить на выставку японской гравюры. Жабова, как коршун, вынырнула из гостиной, нарочито оглядела меня с ног до головы и сжала губы в тонкую ниточку.

— Катюша, милая, а ты не забыла принять свои таблетки? — спросила она сладким, полным неподдельной заботы голосом.

Я онемела. — Какие таблетки?

— Ну, те, которые от… нервиков, — она сделала многозначительную паузу, глядя на Артёма. — А то без них у тебя опять эти перепады настроения начинаются, ты помнишь, в прошлый раз ты всю посуду из буфета повыбрасывала, говорила, что она на тебя смотрит. Ужас-ужас. Я же за тебя переживаю!

Артём смотрел на меня с лёгким недоумением. Я побагровела. — Я никогда ничего такого не делала! Вы что такое говорите!

— Ладно, ладно, не делала, — Жабова махнула рукой, с видом человека, уступающего капризам больного. — Забудь. Ты просто сегодня очень хорошо выглядишь. Прямо сияешь. Совсем не похоже на тебя в те дни, когда у тебя депрессия. Артём, вы просто ангел, что с ней возитесь. Не каждый мужчина на такое способен.

Она удалилась, оставив нас в гнетущем молчании. Артём пытался шутить, говорить, что всё это ерунда, но тень сомнения уже была посеяна.

В другой раз, когда он позвонил мне, трубку «случайно» взяла Жабова. — Алло? Артём? Ой, Катя не может подойти, она… занята. У нас тут маленькая чрезвычайная ситуация. Она опять всю еду из холодильника на пол вывалила. Говорит, продукты шептались о ней. Ну, вы знаете, её особенности… Ничего, мы справляемся. Вы уж извините её, она после этого всегда такая раскаянная и милая бывает. Перезвоните позже, ладно?

Когда я, ничего не подозревая, перезвонила ему сама, он спросил меня странным, натянутым голосом, всё ли у меня в порядке. Я, конечно, сказала, что да. Но лёд тронулся.

Кульминацией же стала большая вечеринка, которую якобы спонтанно организовал мой отец, чтобы «развеять обстановку». На самом деле, я была уверена на сто процентов, что идея и организация целиком лежали на Жабовой.

Она лично пригласила Артёма, сказав, что это будет милый семейный ужин. Каково же было его удивление, когда он пришёл и увидел полный дом незнакомых людей — каких-то «деловых партнёров» отца, их жён, пару одиноких дочек «на выданье», которых Жабова, видимо, пригласила про запас.

Меня она заставила весь день готовить угощения, а вечером одела в самое простое и невзрачное платье, какое только нашлось в мамином шкафу, сказав: «Ты же будешь возле плиты, зачем тебя наряжать?»

И вот я, потная, уставшая, в старом платье, перебегала между кухней и столовой, поднося тарелки с канапе, в то время как Жабова сияла в обтягивающем вечернем платье цвета бургунди и играла роль хозяйки дома. Она ловко maneuvered Артёма по комнате, подводя его то к одной, то к другой «более подходящей» девушке, нашептывая ему что-то на ухо и бросая в мою сторону колкие взгляды.

В самый разгар вечера, когда я пыталась незаметно пронести на кухню груду грязной посуды, Жабова громко позвала меня. — Катюша, милая, иди сюда! Артём никак не может поверить, что это ты готовила эти восхитительные бефстроганов!

Я подошла, чувствуя себя Золушкой до того, как появилась фея-крёстная.

— Ну, скажи же ему, — подзуживала Жабова, и её глаза были полены яду. — Расскажи, какой у тебя секрет.

— Ну, я… просто по рецепту, — растерялась я.

— По рецепту? — Жабова feigned удивление. — Какому это? Тому, что из кулинарной книги 1978 года, которую ты в прошлый раз… ну, сама знаешь, в приступе немного порвала? Ой, я забыла, мы же не вспоминаем об этом! — она хлопнула себя по запястью. — В общем, спасибо, милая, беги на кухню, там, наверное, уже кипит.

Артём смотрел на меня с трудно читаемой смесью жалости и смущения.

Но главный удар был нанесён позже. Я уже мыла посуду, когда в кухню влетела заплаканная Бежана. — Катя! Снежана плачет! Твоя кошка её поцарапала!

У нас не было кошки. Мама не любила животных. Сердце у меня ушло в пятки. Я бросилась в гостиную.

Картина была следующая: Снежана сидела на диване и рыдала навзрыд, демонстрируя всем длинную, аккуратную царапину на руке. Рядом сидела Жабова и успокаивала её, бросая на меня укоризненные взгляды. Отец хмурился. Гости перешёптывались.

— Я… я не понимаю, — растерялась я. — У нас нет кошки.

— Как нет? — всхлипнула Снежана. — Рыжая, пушистая! Я хотела её погладить, а она меня цап! Она там, за шкафом, спряталась!

Все дружно повернулись к старому буфету.

— Ну-ка, посмотрим, — с деловым видом поднялась Жабова.

Она заглянула за буфет и с торжествующим видом извлекла оттуда… мой парик. Тот самый, рыжий и кудрявый, который я купила для костюмированной вечеринки в институте и который хранился у меня на антресолях. Кто-то нацепил его на мамину старуу барсетку, приделав к ней из верёвок усы и хвост, и теперь это уродливое подобие животного лежало в руках у Жабовой.

— Вот она, ваша кошка! — объявила Жабова, обращаясь ко всем. — Катя, ну как тебе не стыдно! Держать такую… такую штуку в доме, где дети! Да она ещё и опасная! Смотри, как бедного ребёнка исцарапала!

Я смотрела на этот парик-барсетку, на рыдающую Снежану, на осуждение в глазах гостей и на растерянное лицо Артёма. И поняла, что это — идеальная ловушка. Доказать что-либо невозможно. Это выглядело абсолютно бредово и в то же время абсолютно убедительно для тех, кто хочет в это верить.

— Она сама его на себя надела! — выдохнула я, понимая, насколько глупо это звучит. — Я?! — завизжала Снежана. — Чтобы в этой вонючей штуке ходить? Да ни за что!

Артём молча подошёл ко мне. — Катя, maybe тебе действительно стоит отдохнуть? Ты выглядишь очень уставшей, — тихо сказал он.

Это было последней каплей. Он поверил им. Он поверил в эту безумную историю с кошкой-барсеткой.

Я не выдержала. Я развернулась и убежала на кухню, хлопнув дверью. Я слышала, как Жабова что-то говорит гостям извиняющимся тоном: «…бедняжка, не волнуйтесь, мы с её отцом справимся, это у неё такие… приступы…»

Через несколько минут в кухню вошёл Артём. Он выглядел подавленным. — Катя, послушай… Мне кажется, тут всё как-то… слишком. Мне нужно немного времени. Разобраться. Во всём этом.

— Ты имеешь в виду — разобраться, сумасшедшая я или нет? — спросила я, и голос мой дрожал.

— Я не это сказал. Просто… Тут такой накал страстей. Эти дети, эта женщина… Мне нужно подышать.

Он ушёл. И больше не позвонил в тот вечер. И на следующий день тоже.

Жабова праздновала победу. Она не говорила ничего прямо. Она просто ходила по дому с лёгкой, едва уловимой улыбкой на губах, напевая себе под нос. Её племянницы, получив, видимо, щедрую награду, вели себя относительно тихо.

А я сидела в своей кладовке и понимала, что меня не просто оскорбили или унизили. Меня уничтожили. Системно, хладнокровно и с идеальной дистанции. И самый страшный удар нанесла не карикатурная кошка-барсетка, а тихие, полные сомнения слова человека, который мне нравился: «Мне нужно немного времени».

Я смотрела в крошечное окно своей кладовки на тёмное небо и понимала, что этот дом больше не просто не мой. Он стал враждебной территорией, полной ловушек и предательства. И если я останусь здесь, они сотрут меня в порошок. Окончательно и бесповоротно.

Осадок от всего этого был не горьким. Он был ядовитым. И он требовал одного — мести. Но не мелкой и пакостной, как у них. А большой, взрослой, такой, чтобы навсегда стереть эту самодовольную ухмылку с лица Рыжей Бестии.

Тишина со стороны Артёма длилась три дня. Три дня, в течение которых я чувствовала себя заключённой в стеклянный колпак собственного унижения. Жабова и её «ангелочки» не упускали ни малейшей возможности ткнуть меня носом в моё якобы безумие и одиночество.

— Катюша, а почему твой жених не звонит? — сладкоспросила как-то утром Жабова, заглядывая на кухню, где я пыталась заварить кофе с трясущимися руками. — Он не мой жених, — буркнула я в ответ. — Ну конечно, конечно, — она многозначительно подмигнула Снежане, которая тут же как из-под земли выросла рядом. — После такого-то представления кто ж позвонит-то? Нормальный мужчина испугается. Ему же нужна адекватная, спокойная девушка, а не та, у кого… ну, ты знаешь.

Они удалились, оставив меня гореть со стыда и злости.

На четвертый день терпение Жабовой, видимо, лопнуло. Она понимала, что просто насмешек недостаточно. Нужно было закрепить успех, поставить точку в этой истории и окончательно утвердить в сознании отца (а заодно, по возможности, и в моём) мысль о моей «неполноценности». И для этого у неё был готовый план.

После завтрака, который я ела в гордом одиночестве (отец уже уехал на работу, избегая моих глаз), Жабова торжественно вошла в столовую, положила передо мной на стол визитку и приняла свой коронный позерский вид.

— Всё, Катюша, я не могу больше на это смотреть, — объявила она с пафосом спасения мира. — Твоё состояние ухудшается с каждым днём. Эта… история с молодым человеком, твоя нервозность, эти вспышки гнева. Это же ненормально!

Я молча смотрела на визитку. На ней было написано: «Анжелика Викторовна Осокина, клинический психолог, психоаналитик. Член Профессиональной Психотерапевтической Лиги». Рядом был стильный логотип.

— Я поговорила с Константином, и мы оба сошлись во мнении, что тебе необходима помощь специалиста, — продолжала она, не дожидаясь моего ответа. — Не нужно этого стыдиться! На Западе все ходят к своим шринкам. Это модно и полезно. Анжелика Викторовна — моя давняя добрая подруга, блестящий специалист. Я уже записала тебя на сегодня, на три часа.

— Я не пойду, — тихо, но твёрдо сказала я. — Катя, — голос Жабовой стал steely. — Это не просьба. Это условие твоего дальнейшего спокойного проживания в этом доме. Твой отец глубоко озабочен твоим поведением. Он поддерживает это решение. Ты хочешь его окончательно расстроить?

Шантаж. Чистой воды шантаж. Я поняла, что у меня нет выбора. Сопротивляться — значит дать им ещё один козырь против себя: «она буйная, она неадекватная, она отказывается от помощи».

В три часа я уже сидела в ультрасовременном кресле в кабинете, который больше походил на будуар роковой женщины, чем на медицинский кабинет. Всё было выдержано в shades of purple и золота. Пахло дорогими духами и деньгами. Анжелика Викторовна, женщина с идеально уложенными платиновыми волосами и холодными, как агат, глазами, сидела напротив, изучая меня через скрещённые пальцы.

— Итак, Катя, — начала она голосом, который мог бы продавать что угодно. — Зинаида рассказала мне о вашей… непростой ситуации. Давайте начнём с того, что вы чувствуете прямо сейчас.

— Я чувствую, что меня заманили в ловушку, — выпалила я, не в силах сдержаться.

— Интересно, — сделала пометку в блокноте Анжелика Викторовна. — А кто, по-вашему, устроил эту ловушку? — Жабова! Ну, Зинаида Петровна. И её племянницы. Они всё время мне пакостят, врут про меня, унижают меня!

Психолог медленно кивнула, её лицо выражало полное понимание. — Понимаю. Ощущение, что все против вас. Классическая паранойяльная триада. А расскажите, часто ли у вас бывают мысли, что за вами следят? Что окружающие шепчутся о вас за вашей спиной?

— Да они и не шепчутся! — взорвалась я. — Они говорят это прямо мне в лицо! Они нарочно испортили мне подарок, они наврали моему… другу, что я психически больная, они устроили целый спектакль с какой-то кошкой из парика!

Я сбивчиво, задыхаясь, стала пересказывать все последние события. Анжелика Викторовна слушала внимательно, лишь изредка уточняя: «И что вы почувствовали в тот момент?», «А часто ли у вас бывают такие вспышки гнева?»

Когда я закончила, она отложила блокнот и посмотрела на меня с feigned жалостью. — Катя, вы прекрасно осознаёте, насколько бредово звучит всё, что вы только что рассказали? Кошка из парика? Взрослая женщина, которая плетёт против вас интриги? Девочки-близняшки, которые действуют как агенты спецслужб?

— Но это правда! — почти закричала я, чувствуя, как меня накрывает волна бессилия. — Конечно, это правда, — мягко согласилась она. — Ваша правда. Но, видите ли, наше сознание — сложная штука. Оно может создавать очень убедительные конструкции, чтобы защитить нас от осознания болезненных истин. Например, от осознания того, что проблемы — не снаружи, а внутри нас.

— То есть я сама во всём виновата? — прошептала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Не совсем так, — улыбнулась она сладкой, ядовитой улыбкой. — «Вина» — это непродуктивное чувство. Давайте говорить об ответственности. Вы ответственны за то, как реагируете на происходящее. Зинаида Петровна и девочки — новые люди в доме. Они пытаются наладить контакт, а вы встречаете их в штыки. Ваша агрессия, ваша подозрительность — они провоцируют их на защитную реакцию. Это порочный круг.

Она сделала паузу, давая мне «осознать» эту чудовищную ложь. — Вы — хозяйка дома. Пусть и временно не в своей комнате, — она многозначительно посмотрела на меня. — На вас лежит ответственность за атмосферу. А что я вижу? Вы устраиваете истерики из-за разбитой чашки, обвиняете детей в том, в чём они, скорее всего, не виноваты, отталкиваете мужчину, который проявил к вам интерес, своим неадекватным поведением.

Я сидела, онемев, не в силах вымолвить ни слова. Это было гениально. Это было чудовищно. Меня не только обвинили во всём, но и мастерски перевернули всё с ног на голову.

— Я предлагаю вам начать с малого, — продолжила Анжелика Викторовна. — Возьмите на себя ответственность. Извинитесь перед Зинаидой Петровной за свою нервозность и подозрительность. Попробуйте наладить с ней контакт. Она мудрая женщина, она может стать вам настоящей подругой и наставницей. А с девочками попробуйте поиграть, предложите им вместе что-нибудь приготовить. Вы же любите готовить, я слышала. Превратите их из своих «врагов» в союзников.

У меня закружилась голова. Мне предлагали извиниться перед человеком, который методично разрушал мою жизнь.

— Они уничтожили мою вещь! Они наврали Артёму! — Катя, — голос психолога стал твёрдым. — Это опять ваши интерпретации. Вы уверены, что они именно «уничтожили», а не случайно испортили? Вы уверены, что они «наврали», а не неправильно поняли ситуацию и пересказали её так, как увидели? Вы читаете чужие мысли? Вы должны научиться отделять факты от ваших фантазий.

Сеанс длился ещё минут двадцать, в течение которых меня убеждали, что я — источник всех бед, что моё восприятие искажено, и что путь к исцелению лежит через полное принятие точки зрения Жабовой и беспрекословное подчинение её «мудрому» руководству.

Выходя из кабинета, я чувствовала себя опустошённой и абсолютно сломленной. Это было хуже, чем любая пакость. Они проникли в самое святое — в мой рассудок, в моё право на собственную реальность. И поставили на ней клеймо «бракованной».

Дома меня ждала триумфаторша. Жабова сидела в гостиной с чашкой чая и смотрела на меня с таким видом, будто только что приняла роды у слонихи. — Ну как, милая? Понравилась тебе Анжелика Викторовна? Я же говорила — блестящий специалист. Она уже звонила мне, поделилась своими первыми впечатлениями. Мы будем работать вместе, чтобы помочь тебе.

Я не сказала ни слова. Я просто прошла мимо, поднялась в свою кладовку и закрылась на ключ. Я сидела на кровати и смотрела в стену. Во мне кипела ярость, но она была беспомощной. Они были везде. Они контролировали мой дом, моего отца, моего потенциального парня, а теперь пытались контролировать и мой разум.

Но именно в этот момент абсолютной безысходности во мне что-то щёлкнуло. Если они так сильны, если они так вездесущи, значит, бороться с ними их же методами — бесполезно. Это игра в их поле по их правилам, где я всегда буду в проигрыше.

Нужно было менять само поле. Нужно было найти такую силу, против которой их мелкое пакостничество и психологические игры будут бессильны.

Я посмотрела на коробку с красками, подаренную Артёмом. Потом на ноутбук. Потом на маленькое окошко, в которое был виден кусочек свободы.

Идея родилась медленно, как проявляющаяся фотография. Она была рискованной, почти безумной. Но другого выхода у меня не было.

Жабова думала, что загнала меня в угол. Но она не учла одного: загнанный в угол зверь перестаёт бояться. Он становится опасным.

Я достала ноутбук и открыла браузер. Первое, что я набрала в поисковой строке: «Как доказать, что тебя доводят до срыва». Потом: «Скрытая камера для домашнего наблюдения». Потом: «Билеты в Токио в один конец».

Война была объявлена. И на этот раз я собиралась вести её по-своему. Не как жертва, а как тихий, терпеливый и беспощадный мститель.

За окном бушевала настоящая майская гроза. Крупные тяжёлые капли с размахом хлестали по стеклу, превращая мир в размытое акварельное полотно. В доме пахло остывающим черничным пирогом и мокрой липой, растущей под окнами. В гостиной, где мы собрались за обедом, было уютно и тепло — потрескивали поленья в камине, а мягкий свет лампы отбрасывал тени на стены, заставленные старыми книгами и мамиными керамическими вазами.

Идиллию нарушила Жабова. Отложив вилку, она с торжествующим видом разложила перед отцом несколько распечатанных листов.

— Константин, я тут проанализировала текущие проекты и подготовила предложение, которое просто нельзя не реализовать! — её голос звенел от самодовольства. Бумаги с цифрами и диаграммами резко контрастировали с потёртой деревянной столешницей, на которой всё ещё лежали крошки от пирога.

Отец с интересом взял листы. За окном громыхнуло, и на мгновение свет лампы померк. — Осушение? Зинаида Петровна, вы же у нас бухгалтер, а не инженер-мелиоратор.

— Бизнес — это цифры, Константин! — парировала она, поправляя скользящую с плеча шелковую палантину.

Я воспользовалась паузой, пока за окном снова зашуршал ливень. — Пап, а помнишь, как мы на том болоте клюкву собирали? — мягко вклинилась я, глядя на него с ностальгической улыбкой. — Такая сладкая, крупная всегда там была. Может, в эти выходные съездим? В последний раз, перед тем как... ну, если его осушат. И друзей твоих возьмём, Сергея Ивановича, он же всегда говорил, что наше болото — лучшее место для клюквы в округе.

Отец заметно оживился, его лицо потеплело. — Да, точно! Он её банками таскает оттуда! Хорошая идея, Кать.

Жабова, которой перебили, на мгновение скисла. Её пальцы сомкнулись на крае стола, но она быстро взяла себя в руки. — Подожди с клюквой, Катюша, дело серьёзное. — Она снова ткнула маникюрным пальцем в графики. — Вот, Константин, смотрите: во-первых, мы раз и навсегда решаем проблему с комарами! Снижаем затраты на обработку территории! Получаем дополнительные гектары под кемпинг! Прибыль возрастёт на двадцать процентов! И главное — безопасность! Чтобы никто из постояльцев, не дай бог, в этом болоте не утонул.

Пока она с пафосом зачитывала свои пункты, я сделала вид, что отвлеклась на включённый в гостиной телевизор. На экране показывали сюжет о пожарах. Картинка была тревожной: зарево, дым, люди в масках. Я незаметно нащупала на столе пульт и прибавила громкость.

Жабова как раз подходила к кульминации: —...так что проект не только окупится, но и принесёт стабильный доход! Я считаю, мы должны начать немедленно!

Она выдохнула, полная самодовольства, и посмотрела на отца. В этот момент в комнате чётко и ясно прозвучал голос диктора: «...огонь приближается к населённым пунктам. По данным лесничества, причиной стремительного распространения пожара стали тлеющие торфяники, осушенные в прошлом году под сельскохозяйственные нужды...»

В комнате повисла напряжённая тишина, нарушаемая только завыванием ветра и стуком дождя. Все смотрели на экран, где полыхали леса.

Отец медленно отодвинул от себя смету. Он посмотрел на горящий лес по телевизору, потом — в окно, за которым в отсветах молний виднелись тёмные силуэты деревьев.

— Спасибо, Зинаида, за инициативность, — сказал он наконец, и его голос звучал устало. — Цифры... впечатляют. Но я подумаю. Как-то не по себе стало от этих новостей.

Он больше не смотрел на её бумаги. Жабова сидела, абсолютно уничтоженная. Её авторитет был подорван.

— -

На следующее утро погода прояснилась. Солнце высушило лужи, и с мокрой листвы за окном поднимался лёгкий пар. В доме пахло кофе и свежей выпечкой. Идиллию нарушили вопли.

В столовую ворвались Снежана и Бежана с раскрасневшимися лицами. — Дядя Костя! Катя всё заблокировала! Мы не можем ничего посмотреть! Это несправедливо!

Отец, читавший газету за чашкой кофе, поднял глаза. — Катя, это правда?

— Правда, — спокойно подтвердила я, отодвигая от себя тарелку. — Они днями сидели в TikTok, смотрят блогеров, которые учат, как целоваться с мальчиками и красться из дома ночью. — Я посмотрела прямо на Жабову, которая только что вошла в комнату. — Я просто подумала, что Зинаида Петровна, конечно, ещё не готова стать бабушкой, поэтому нужно быть повнимательнее. Раз уж у неё самой не всегда хватает времени уследить.

Жабова онемела. Отец, сражённый таким аргументом, только пробормотал: «Ну, раз так... конечно, надо быть осторожнее».

— -

Финальной каплей стала история с пропавшей папкой. Через пару дней, когда солнце уже вовсю освещало пылинки, танцующие в воздухе гостиной, отец поднял панику — из его кабинета пропала папка с важными документами.

Племянницы, с невинными глазами, тут же указали на меня. — Это Катя брала! Мы видели!

— Катя? — отец был в недоумении. — Зачем тебе?

Я не стала отрицать. Я просто вздохнула и сказала: —Пап, у меня тоже lately стали пропадать вещи. Мамины сережки, например. Я не хотела говорить, но... пришлось поставить в коридоре маленькую камеру для безопасности. Давай посмотрим запись.

Кадры были красноречивы: было прекрасно видно, как Снежана и Бежана на цыпочках выносят папку из кабинета и с хихиканьем закидывают её ко мне под кровать.

Наступила мёртвая тишина. Отец был шокирован. Девочки расплакались. Жабова стояла бледная, как полотно.

В тот же вечер, когда за окном сгустились сумерки и в доме зажглись огни, она постучала в мою комнату. Без привычной слащавости, с холодным, деловым выражением лица.

— Катя. Дальнейшая война бессмысленна. Я признаю твою... ресурсность. Предлагаю перемирие. Мы живём, не пересекаясь. Ты — своя территория, мы — своя. Никаких пакостей, никаких провокаций. Я обеспечиваю, чтобы девочки тебя не беспокоили. Ты — чтобы твои «меры безопасности» их не касались.

Я смотрела на неё, на эту женщину, которая отравляла мою жизнь все эти недели. И я поняла, что это — наивысшая форма капитуляции, на которую она способна.

— Я согласна, — просто сказала я. — При условии, что ваша территория ограничится вашими комнатами и ванной. Кухня и гостиная — общие. И там — нейтралитет.

Она кивнула, стиснув зубы. — Договорились.

Она развернулась и ушла. Я не чувствовала триумфа. Я чувствовала усталое облегчение. Война не закончилась победой. Она закончилась мирным договором. Хрупким, напряжённым, но миром. И впервые за долгое время в доме воцарилась тишина. Не враждебная, а нейтральная. И это уже было много. За окном тихо шумел ночной лес, и где-то в его глубине, на болоте, квакали лягушки. Пока ещё квакали.