Первое детское воспоминание — молитва, долгая, нескончаемая, а он стоит, закрыв глаза, с ощущением мучительного голода, от которого сводит пустой желудок. Пахнет овсяной кашей, аппетитно тянет жареным беконом, но молитве нет конца! Долгожданное «аминь» — а ему все не разрешают сесть за стол. Он ждет, глядя жадными глазами на заветную дверь в кухню.
— Покажи руки, Роберт. Уши плохо вымыты! Иди, умойся снова…
Как ясно помнится внутренний протест, сдерживаемые слезы, непрестанный сосущий голод… И вечные запреты:
— Нет, Роберт, в цирк нельзя!
— Нет, сегодня, Роберт, ты останешься дома!
— Нет, Роберт, ты еще не сделал арифметику!
— Нет! Нет! Нет!..
Наказаниям не было конца — за то, что шумит, неаккуратен, неопрятен, за невежливость, когда у него и в мыслях не было грубить. Смутно он сознавал — наказывают вовсе не за проступки, а за что-то иное, ему неведомое, загадочное, но неразрывно с ним связанное. Не зная толком, в чем причина его бед, он, однако, догадывался — тут замешан кто-то еще, какая-то «она», обсуждали «ее» шепотом, но все равно от этого становилось не по себе.
— «Она» написала снова… «Она» сказала… Он говорит, «она» уехала… «Она» захотела…
Ненависть к «ней» сквозила во всем — во взглядах, в поджатых губах, в обрывках злобных фраз, которые носились по мрачным, облезлым комнатам.
С ним часто говорили об отце. Иногда он даже получал открытки с видами больших и некрасивых городов. Открытки читали вслух, сухие, неласковые фразы, ничего ему не говорившие.
— Тебе открытка от папы, — весело сообщали ему, чересчур весело.
И каждая открытка считалась событием.
— Как это мило! Видишь, отец постоянно думает о тебе… Почему думает? Потому, что любит тебя, милый мальчик. Ты ведь знаешь, папа любит тебя…
— Почему не приезжает повидаться со мной?
— Тебе столько раз уже объясняли! Твой папа за границей. Он много работает, зарабатывает деньги, чтобы оплачивать твои уроки, игрушки, книжки. Он непременно когда-нибудь вернется, и он все время думает о своем сыне. Ты счастливый мальчик, у тебя такой добрый отец… Тебе выпало большое счастье.
Почему счастливый? Он искал этим словам подтверждение, но не находил.
Шли годы, и он возненавидел дом, где жил — серый каменный дом, запущенный, одичавший сад. Он не любил школу. Мальчишки смеялись над ним, ведь ему запрещалось играть в веселые детские игры, вызывала насмешки и одежда, которую его заставляли носить, совсем не такая, как у других детей. Своих теток, двух чопорных старых дев, единственных родственниц, которых знал, он боялся и тихо ненавидел, — ведь они были виновницами всех его бед.
Подрастая, Роберт стал замечать, как их передергивает от злости от одного лишь его присутствия, и постепенно уяснил себе, что и сам вызывает у них почти ненависть.
Дни тянулись за днями, серые, безысходные как тоскливая вечность. Время превратилось в долгую череду наказаний, угроз, зубрежки текстов из священного писания. И вдруг с ошеломляющей неожиданностью всему этому наступил конец. Перемену он однако почувствовал задолго до того. Стоило ему войти, как разговор обрывали, по дому ходили с еще более кислыми, чем обычно, физиономиями, голоса делались еще ворчливее. Это снова было связано с той, кого называли «она». А однажды Роберт случайно услышал непонятную фразу:
— «Она» подала в суд. Ей, конечно, не выиграть, но «она» может позволить себе нанять самого лучшего…
Остального он не разобрал, но все время пытался угадать, о чем речь, пока не бросил свои безнадежные попытки. Ведь ничего интересного с ним не может приключиться. Никогда!..
Как-то раз он вернулся из школы еще более подавленным и угрюмым, чем обычно, толкнул калитку, медленно побрел к входной двери и уже взялся за молоток, чтобы постучать, как вдруг с улицы донесся звук подъезжающего автомобиля.
Роберт обернулся, и к его несказанному удивлению машина остановилась у их ворот.
Шофер в ливрее открыл заднюю дверцу, и оттуда выглянула какая-то женщина. Роберт смотрел, не отрываясь. И вот она вышла из автомобиля. Он ни разу не видел ее прежде, но по какой-то необъяснимой причине у него гулко забилось сердце. Как хороша собой была эта незнакомая дама, которая теперь шла к нему по дорожке! В жизни своей не видел Роберт никого прекраснее. Невысокая, в большой шляпе с перьями — какое-то чутье подсказало мальчику при всей его неосведомленности, что ее наряд красив и элегантен. Дама подходила ближе, а он глядел на нее во все глаза. Вот она рядом и смотрит на него пристально. Она не успела еще сказать ни слова, а он уже знал, он понял, кто это.
— Роберт! Ты Роберт? — дама прочла на его лице выразительный ответ и внезапно, опустившись на колени, обняла его. — Дитя мое единственное… Мой любимый мальчик… Наконец-то, наконец! — Роберт ощутил нежное прикосновение губ к лицу, ласковое объятие, его окутал невообразимо прекрасный аромат. — Любимое мое дитя! — повторяла она снова и снова, и щека ее, прижатая к его щеке, увлажнилась.
— Что все это означает?
Оба вздрогнули, услышав скрипучий голос, и разом обернулись: дверь была открыта, и тетки вдвоем стояли на пороге, седые, старые, губы поджаты, лица мрачные. От них словно исходила немая угроза.
Дама легко поднялась на ноги, тщательно отряхнула с юбки пыль и произнесла с неописуемым торжеством:
— Это означает, что я приехала забрать своего сына.
— Забрать?
Роберта удивило, как хрипло и тихо злобный голос прозвучал на сей раз.
— Да! Я выиграла дело! И прямо из суда. Мне присуждена опека над сыном — полная, неоспоримая! Пойдем, мой родной, нам нечего здесь больше делать.
И, взяв Роберта за руку, повела по дорожке. Он последовал за ней, не оборачиваясь.
И началась для Роберта такая удивительная, интересная жизнь, о какой он не мог и мечтать… Автомобили, поезда, пароходы, невероятные события, в которых он не успевал даже толком разобраться.
И лишь позднее, когда переплыв океан, прибыли в Америку, и Роберт стал знакомиться с новой, необыкновенной страной, откуда, как оказалось, мать была родом, он сумел полностью осознать, что с ним произошло. С прежней жизнью покончено навсегда. Какая радость и облегчение!
Впервые у него появились друзья. Странные друзья для маленького мальчика — посыльные в отелях, горничные, конюхи, продавщицы фруктов, оставлявшие для него отборные яблоки. Всех пленял веселый ребенок с чудесной улыбкой. Постепенно с их помощью ему открылось то, о чем он прежде не догадывался: жизнь дает многое, но и ты должен многое давать в ответ. За деньги можно купить почти все, но если сумеешь очаровать людей, если знаешь, как к ним подойти, получишь от них такое, чего ни за какие деньги не купить. Все люди на свете разные, и у всех, если постараться, можно встретить доверие и приязнь. Это и еще многое стало ему известно о свойствах человеческой натуры, прежде, чем он сумел разобраться в характере собственной матери.
Поначалу Роберт слепо ее обожал, своего ангела-избавителя, чье волшебное появление вызволило его из немыслимого ада и перенесло в рай, полный чудес и удивительных приключений. Она дарила мальчику прежде неведомую нежность, а когда целовала, он порой с трудом удерживался от слез.
Роберт понял теперь, чего ему не хватало, о чем, сам того не сознавая, грезил в несбыточных мечтах своего детства. Понял, отчего боялся темноты, отчего маленький, беззащитный, одинокий, забираясь в холодную постель в своей чердачной комнатушке, дрожал и чуть не плакал. Ему навязывали веру в сурового Бога, а нужна была мать. Она боролась за свое право на сына во всех судах двух великих стран. Это стоило огромных денег, но в конце концов она победила! Впрочем, двигала ею не только любовь к ребенку.
Роберту постепенно становилось ясно — это была и месть, месть человеку, который пренебрег ее чувством и позволял себе корить за недостатки, месть его родным за то, что те на примерах из Библии, доказывали ей, какая она скверная женщина.
— Пусть я и плохая, мой мальчик, — говорила она, — пусть я буду хуже всех на свете, но лишь бы не такой, как они, со всей их хваленой добродетелью.
С этим нельзя было не согласиться.
И до чего она была прелестна — вьющиеся волосы цвета красноватой бронзы, большие зеленые глаза, маленький алый рот.
Она вовсе не жаждала посвятить жизнь сыну, и Роберту не понадобилось много времени, чтобы это понять. Но зато она готова была терпеливо сносить, а подчас и искренне радоваться обществу ребенка, будущего мужчины, который не уставал повторять ей, как она хороша собой, восхищался ею, выполнял все поручения, умел тактично удалиться, когда его присутствие было нежелательно, а в иных случаях служил достойным украшением.
Они путешествовали с одного побережья на другое, ездили на модные курорты, или в те места, о которых ходили удивительные слухи.
Если какой-то город, куда мать стремилась, не оправдывал надежд, если в гостях в чьем-то поместье оказывалось скучно или портилась погода, если слуги в отеле были невнимательны или грубы, они тут же срывались с места и мчались, куда глаза глядят, не колеблясь, отправлялись в долгое путешествие за океан, колесили по странам в надежде найти новое Эльдорадо, либо что-то небывалое, доселе невиданное.
Учился Роберт урывками. Иногда несколько месяцев ходил в школу, либо же ему нанимали учителей, но образование играло незначительную роль в развитии его характера. Он узнавал много о жизни вообще, быстро набираясь практического опыта, так что книги, науки и языки были для него делом второстепенным.
Роберт взрослел, стал уже выше матери ростом, и постепенно в их отношениях произошла перемена. Он взял на себя заботу о всех делах. Он главенствовал в затеях и совместных приключениях.
Самым важным, как и раньше, оставались желания и капризы порывистой натуры, но теперь красавица-мать, принимая серьезное решение, полностью опиралась на сына. Роберт принял новую роль, как нечто само собой разумеющееся. Характерно, что отныне ему было велено не называть ее больше мамой, а обращаться по имени — Флёр.
Ее баловали всю жизнь. Единственный ребенок, Флёр родилась, когда отец и мать были уже не первой молодости. Отец, практичный бизнесмен, после ряда неудач, нажил, в конце концов, огромное состояние. Тратил он деньги с умом и весьма экономно, ибо дались они ему нелегко, отказывал себе и жене во всем, но лишь для того, чтобы потом безрассудно и расточительно осыпать роскошью свое единственное дитя.
Как часто случается, Флёр ни в чем не походила на родителей, была их полной противоположностью — щедрая, расточительная, беззаботная и веселая. Она принимала как должное все, в чем ее матери отказывалось долгие годы замужества, и в ней воплотилось все, что отец ее порицал. Но, без ума от несравненного чада, отец был слеп к ее недостаткам, как позже все в ее жизни мужчины. Все, за одним исключением. Исключением был муж Флёр.
Она влюбилась в отца Роберта, во-первых, потому, что он был англичанин, и, во-вторых, потому, что не потерял от нее голову, не влюбился, как многие знакомые ей молодые люди, с первого взгляда.
Флёр понадобилось шесть недель, чтобы, наконец, завлечь Бертрама в свои сети, еще шесть недель, чтобы он сделал предложение, и почти двенадцать лет она потратила, избавляясь от мужа и добиваясь права вернуть своего ребенка.
Вряд ли найдется кто-либо, столь непохожий на нее по темпераменту и с таким неподатливым нравом, как Бертрам.
Его воспитали в строгости. Семья жила в Западной Англии обычной для сельских мест спокойной жизнью. Их мало что интересовало, кроме своего поместья, которое находилось в упадке из-за постоянного отсутствия средств.
Мать Бертрама происходила из религиозного основанного пуританами рода. Все ее родные смотрели на жизнь мрачно, свято блюли в ущерб себе законы церковной морали, надеясь подобным образом заслужить в мире ином вечное блаженство.
Бертрам окончил частную школу, и его заинтересовало инженерное дело, а влиятельные родственники помогли устроиться на работу, связанную с поездкой в Америку.
Там он встретил Флёр, которая сразу же вызвала его неодобрение, ибо была воплощением того, что в семье Бертрама глубоко порицалось. Но чары юной прелестницы возобладали над пуританскими взглядами молодого англичанина и лишили его природной стойкости. Он влюбился без памяти, — а Флёр только этого и нужно было, — и одумался лишь после свадьбы. Как близкие примут молодую жену? До конца дней своих Бертрам горько себя корил за этот шаг. Он был убежден, что женитьба его стала ударом для матери и свела ее в могилу. Вся семья Бертрама пришла в ужас от его супруги, однако, тот шок, который молодая жена испытала от встречи с новыми родственниками, многократно превзошел их ужас и разочарование.
При первом взгляде на холодный, неуютный особняк в георгианском стиле, без удобств, без центрального отопления, она решила немедленно возвратиться домой. Когда она сообщила об этом мужу, тот поглядел на нее в крайнем изумлении. — Но твой дом отныне здесь! Она засмеялась невеселым смехом, который у Бертрама вызвал гнев — ему казалось, что насмехаются над всем, что для него свято… А Флёр, посмеиваясь, вдруг обхватила голову руками и проговорила:
— Меня тошнит, мне худо…
Однако, даже то, что у нее будет ребенок не примирило ее с суровой обстановкой английской помещичьей усадьбы. Она укатила в Лондон, сняла дом и окружила себя забавными людьми, в основном американцами.
Роберт появился на свет не в доме своих предков, а в роскошных апартаментах, где его собственный отец чувствовал себя чужим, где все ему было враждебно.
Флёр не скоро оправилась после родов. Ей понадобился почти год, чтобы набраться сил для долгой дороги. И сразу она поспешила назад через Атлантику, как голубь, стремящийся в родную голубятню. Флёр хотела взять Роберта с собой, но и Бертрам, и его родители решительно этому воспротивились.
Она приехала на следующий год и формально, чтобы не оставалось никаких сомнений, объявила Бертраму, что им следует развестись. Бертрама это ужаснуло и потрясло.
В его семье никогда не было разводов, и он такого не допустит. Флёр убеждала, умоляла, плакала, но тщетно. Она снова уехала домой, потом вернулась, и начались те же сцены.
Когда была объявлена война Германии, Флёр находилась в Америке и четыре года не могла увидеться с сыном. Бертрам воевал во Франции, оттуда его перевели в Индию. Там он завязал связи с промышленной фирмой, которой требовался управляющий филиалом в Австралии. Сразу же после демобилизации он занял этот пост.
Флёр слала из Америки письма, требуя свободы и своего ребенка. Бертрам, закаленный на войне, стал еще тверже и непоколебимее. Он разъяснил ей через своих адвокатов, что она не получит ни того, ни другого. И передал письмо, где писал, что по его убеждениям «тех, кого соединил Господь, не разлучит никто на свете». Назидательно-ханжеский тон послания возмутил Флёр до крайности — такого она стерпеть не могла, и с той минуты решила начать войну с Бертрамом всеми доступными средствами.
Бертрам и вообразить не мог, какие силы он вызвал к жизни. Он вел вполне достойный образ жизни. У него интересная работа, он молод, здоров, Англия и Америка далеко, и ничуть не странно, что он затеял по молодому делу легкий, невинный флирт с дочерью одного фермера, причем нигде этого не афишировал, вел себя, как подобает джентльмену.
Он часто проводил на ферме конец недели и представить себе не мог, что Флёр организовала за ним слежку и осведомлена обо всех подробностях его жизни. Ему и в голову бы не пришло, что невинные поцелуи за стогом сена при свете луны вызовут самые губительные последствия.
Флёр наняла опытных, хорошо оплачиваемых адвокатов. Бертрам же располагал весьма скромными средствами.
Узнав, что Флёр добилась развода и получила опеку над сыном, он испытал сильное желание поехать в Америку и застрелить жену. Но как человек разумный и здравомыслящий, просто-напросто женился на дочери фермера и забыл думать о прошлом.
Роберта отец не интересовал. Он видел Бертрама глазами Флёр, помнил лишь по нечастым открыткам, и тот представлялся ему личностью невыносимо скучной.
Флёр была иная. Постепенно, Роберт стал замечать ее недостатки — жить с ней и не видеть их было невозможно. Но его привязанность к матери, несмотря на многие слабости, а подчас именно из-за них, неизменно оставалась нежной и глубокой.
Роберту было восемнадцать, когда он в первый раз влюбился, влюбился безумно, потерял голову из-за матери Микаэлы. Но даже сгорая от любви, впервые опьяненный безудержной страстью, он знал, что жизнь его посвящена служению обожаемой Флёр. До тех пор, пока он ей нужен.