Вторая жизнь профессора-попаданки

Глава 9

Встреча за чаем — идеальное место для сплетен. Гостей собралось немало, десять женщин, из которых знала я саму княгиню, затем баронессу и мою коллегу по несчастью, бывшую преподавательницу на женских курсах в Москве Анну Николаевну Головину.

Остальных мне представили мельком, и я тщетно старалась запомнить имя каждой: графиня Шереметьева, княгиня Черкасская, Мария Васильевна Трубникова... Затем сдалась и лишь вежливо улыбалась и кивала, надеясь, что во время разговора смогу разобраться, кто есть кто.

Я удивилась, увидев в центре стола настоящий тульский самовар — медный, шипящий. Чай пили «по-русски» — так это называлось. Крепкая заварка подавалась в пузатом чайнике и разливалась по фарфоровым чашкам на блюдцах и разбавлялась кипятком из самовара, который окружали угощения: блины, пироги, ватрушки, баранки и прочие сладкие и не очень «закуски».

Кое-кто из женщин скривил припудренные носики, разглядывая это великолепие. Кажется, княгиня Хованская слыла в высшем свете чудачкой, потому что из самовара чай пили в основном купцы, но не дворяне — те предпочитали «английский» манер.

Когда все расселись, заговорили разом, и вокруг стало шумно. Моими соседками стали Анна Головина и дама почтенного возраста, чье имя я не запомнила. Впрочем, мне и не нужно было, потому что пока я выжидала и внимательно прислушивалась. Можно сказать, это был мой первый полноценный «выход» в свет.

Два с половиной года я прожила в доме Ивана Григорьевича Барщевского. Старика, чью внучку я спасла. Мы сблизились с ним с течением времени, я воспринимала и его, и Машу как семью. Он и помог мне придумать легенду: рано выдали замуж, отправили в глушь за пожилым мужем, но он позволил мне учиться, надо же было чем-то заниматься в уездном городке... Потом — вдовство, и вот я женщина, которая имеет право передвигаться по стране, выходить в свет без компаньонки и ни перед кем не отчитывается.

Иван Григорьевич же ходатайствовал за меня перед кем-то из старых московских друзей, а те, в свою очередь, перенаправили меня под крыло княгини Хованской, которая считалась покровительницей женского образования в Москве. Затем — переезд уже в Петербург, попытка обустроиться здесь...

—... Ольга Павловна, голубушка? — чей-то голос вырвал меня из водоворота воспоминаний, и я резко вскинула голову.

Кажется, первый поток сплетен иссяк, и пришел черед более важных вопросов.

— Да? — проговорила я, смутившись. — Прошу простить, задумалась.

— Ни секунды свободной, одна наука в голове, — беззлобно рассмеялась пухленькая баронесса Энгельгардт и потянулась за куском сахара.

Я вежливо улыбнулась и бросила взгляд на свою чашку.

— Я спросила вас, Ольга Павловна, что князь Мещерин, сильно донимает? — со мной заговорила еще одна пожилая женщина, что сидела напротив.

Ее темные волосы с седыми прядями были уложены в царский венец на макушке, умные серые глаза смотрели внимательно и пронзительно, на полноватом лице застыла дружелюбная улыбка. Я вспомнила ее имя, Мария Васильевна Трубникова.

Неопределенно поведя плечами, я махнула рукой.

— Ничуть не уступает профессору Лебедеву.

Кто-то засмеялся, кто-то сочувственно покивал, а моя соседка, Анна Головина, несостоявшаяся преподавательница курса естественных наук, фыркнула.

— Нужна железная рука, чтобы держать их в узде.

И вроде прозвучало... никак, нейтрально. Но крылось что-то такое в ее словах. Что-то неприятное, не то издевка, не то намек? Что у меня не железная рука, вот я и страдаю, вот и донимают меня. А ведь я даже не жаловалась.

И пока я подыскивала подходящий ответ, первой заговорила княгиня Хованская.

— Полно, Анна Николаевна, мужчины все же не лошади, хотя порой и ведут себя похуже. И похоже.

На лицах женщин вокруг расплылись улыбки, легкий каламбур понравился всем, и инцидент был исчерпан, но я видела, как дернулись губы Головиной. Глупо было с ее стороны винить меня в том, как рассудило Министерство, но она, кажется, винила.

— Но, Ольга Павловна, вас хочется все же пожурить. Напрасно не сказали про свою находку. Что желающие посещать курсы не получили ответы на свои заявления, — ко мне вновь обратилась женщина с венцом на голове.

Я перевела взгляд с нее на баронессу и на княгиню Хованскую и поняла, что все они солидарны с Марией Васильевной.

— Это же нонсенс! — раздалось восклицание с другого конца стола: светловолосая дата лет сорока раздраженно щелкнула языком. — Как это не были отправлены ответы?! На что же тогда ушли пожертвования?

Ее вопрос привел к легкой буре за столом. Несколько женщин заговорили одновременно, голоса чуть повысились, в них зазвучало недовольство и возмущение. С одной стороны, видеть такое неравнодушие было приятно. С другой же... слова мадам Трубниковой крепко меня зацепили.

— Дамы, дамы, — хозяйка особняка призвала всех к терпению. — Давайте же проведем наши дебаты в соответствии с высочайшими образцами.

Мария Васильевна не сводила с меня взгляда.

— Я не хотела никого беспокоить, — призналась я со вздохом.

Теперь звучало несколько глупо, но две недели назад я так не думала.

— Милая моя, для чего же мы тогда основали наш комитет? — мадам Трубникова вскинула бровь, и тяжелые косы, уложенные венцом, качнулись в такт ее изумлению. — Именно чтобы беспокоиться о таких вещах.

— Я справилась же, — возразила я.

— Конечно, справились, — княгиня Хованская вновь поспешила мягко вмешаться. — Но возникла путаница, господин Лебедев получил то некорректное письмо с требованием объяснить, как было растрачено выделенное финансирование... — она вздохнула и остановилась.

— Варвара Алексеевна хочет сказать, что профессор Лебедев, — сколько желчи было вложено в слово «профессор», — почувствовал опасность и, защищаясь, поспособствовал, чтобы и была в такой кратчайший срок собрана и направлена в Университете Императорская комиссия, — со всей прямотой рубанула баронесса Энгельгардт, не став церемониться.

Вот, значит, как...

Выходит, я сама навлекла на себя беду.

Любопытно, впрочем, откуда им известно о письме, которое получил Лебедев? Наверное, разузнали мужья. Или у хрупких и слабых с виду женщин были свои способы получения информации.

— Да полно вам, Софья, — пожурила вдруг баронессу мадам Трубникова. — Не это, так другое послужило бы поводом. Впрочем, разве им когда-либо был нужен повод?..

Я вспомнила все грязные намеки, что вырывались из уст князя Мещерина, и покачала головой, хотя обращались не ко мне.

Нет, не был никому нужен повод.

— Может, вы и правы, — баронесса повела полными плечами. — Но так времени бы у нас было побольше, а здесь недели не прошло — а в комиссии уже и князь, и Тайный советник. Диво, что ни одного из Великих князей не включили в состав, но здесь уже Варвару Алексеевну благодарить надобно.

И она бросила игривый, многозначительный взгляд на княгиню Хованскую, которая, напротив, поджала недовольно губы. За столом прокатились смешки, кажется, женщины разделили какую-то общую шутку, которая мне была неизвестна.

Впрочем, молчавшая до того графиня Шереметьева пролила свет.

— И впрямь, так очаровать Государя, да еще на столь долгий срок... — и она цокнула несколько раз язычком, покачав головой.

И вновь некоторые засмеялись, но промолчавших было уже больше. Вспыхнувший на щеках княгини румянец подсказал мне, что тема ей глубоко неприятна.

Любопытно.

— К слову, поспешное и тайное возвращение нашего Тайного советника уже не такой тайное, — вновь заговорила баронесса, явно желая сменить тему.

Она довольно хохотнула над очередным своим каламбуром и продолжила.

— Оказалось, господина Ростопчина дернул в столицу не Победоносцев, как мы считали. Маменька приложила руку.

— Она жива еще, старая ведьма? — весьма грубо рубанула мадам Трубникова.

— Потому и ходатайствовала, и умоляла, чтобы сына вернули из ссылки, к орде умирающей матери.

— Она уже лет пять помирает, да все никак не помрет, — Мария Васильевна не сбавляла градус грубости.

Баронесса просияла невероятно довольной улыбкой. Кажется, наконец-то им удалось нащупать тему для сплетен, которая в своей нелюбви объединила всех за столом. Я же понятия не имела, что не так было с матерью Ростопчина.

Тут определенно крылась загадка, и не одна.

Мадам Ростопчину обсудили весьма подробно и всласть.

Я узнала, что она была довольно богатой помещицей: когда-то осталась единственной дочерью обеспеченного землевладельца и удачно вышла замуж за обедневшую «голубую кровь», за разорившегося дворянина, получив через брак статус, влияние и положение в обществе. Мужа держала под каблуком, всеми делами заправляла сама — казалось бы, идеальный пример того, на что способна женщина, не скованная устаревшими пережитками.

Только вот была одна загвоздка, характер мадам Ростопчина имела вздорный еще с юности, и с годами он лишь ухудшился, и под старость до того стала несносной, что единственный сын — господин Тайный советник — предпочел от маменьки сбежать в восемнадцать лет. И с тех пор в родовом имении был редким гостем.

Вздорная, богатая, склочная и злопамятная дворянка.

— Одна радость: сидит в своем имении безвылазно, — подведя итог сплетням, произнесла баронесса.

— Говорят, растолстела, потому и не выезжает. Подняться с кресла не может, — с чувством добавила мадам Трубникова.

Я улыбнулась. Мария Васильевна оказалась невероятно остра на язык.

Вошли слуги и принялись менять на столе угощения, и женщины поднялись с мест, разбрелись по просторной, залитой светом гостиной. Кто-то сел за рояль, что стоял у высоких, французских окон; несколько сбились в тесную кучку за кофейным столиком, устроившись в мягких креслах.

Меня же в свой узкий круг поманила княгиня Хованская. В компании баронессы, мадам Трубниковой и Анны Головиной они стояли у противоположной стены, на которой, словно жемчужная россыпь, были развешены крошечные медальоны-камео.

Женщины замолчали, когда я подошла, и обменялись выразительными взглядами. Выглядели они как заговорщицы.

— Ольга Павловна, — кашлянув, начала княгиня. — Такие вещи при всех не обсуждают, но иного шанса может не выпасть. — От итогов проверки, которая началась столь неожиданно для всех нас, очень многое зависит. В Министерстве обещали, что если ваш курс лекций пройдет гладко, то рассмотрят возможность допустить к преподаванию и Анну Николаевну.

Головина бросила на меня кислый взгляд. Я уже поняла, что не нравилась ей гораздо сильнее, чем могла предположить.

— Но теперь ветер с попутного изменился на встречный, — вступила баронесса. — Господа Победоносцев и Толстой лютуют, пока Государь в поездке по Европе. Нужно держать ухо востро, Ольга Павловна. Состав Комиссии не оставляет надежд: за вас взялись всерьез.

— И мы готовы оказать всестороннюю поддержку, — слово вновь перехватила княгиня Хованская. — Помните: мы союзницы, а не соперницы и не судьбы. Если возникнут какие-либо трудности — обязательно нам дайте знать, будем все решать сообща.

Я уже поняла, что напрасно утаила тогда халатность Лебедева по отношению к заявлениям девушек. Быть может, если бы поделилась, то из ошибки профессора можно было бы получить и что-то полезное для нас.

Наверное, слишком сильно привыкла врать и скрывать правду ото всех, даже от тех, кого не могла заподозрить в злом умысле.

Пора меняться и менять этот подход.

— Благодарю вас, — сказала я прочувственно.

Даже в глазах защипало.

— Ну-ну, дамы, отставить сантименты, — голосом настоящего генерала строго обрубила мадам Трубникова. — Вы лучше, голубушка, подумайте хорошенько и скажите, какие трудности есть прямо сейчас. И выкладывайте все без утайки.

— Кроме князя Мещерина, который посещает теперь мои лекции и всячески их саботирует? — я усмехнулась, раздумывая, о чем бы рассказать.

— А господин Ростопчин? — вдруг спросила баронесса, сощурившись.

Не знаю, почему, но мне показалось, что у нее с Тайный советником личные счеты.

Я рассеянно и искренне пожала плечами.

— Не могу сказать про него ничего. Он кажется мне темной лошадкой.

— Глядите в оба, чтобы не оказался Троянским конем, — хмыкнула баронесса, отчего затрясся ее второй подбородок.

Мои выводы чуть позже подтвердила мадам Трубникова, которая обратила ко мне, когда баронесса Энгельгардт отошла, чтобы переговорить с другими женщинами.

— Не обращайте внимания на Софью, — шепнула она, — у нее с господином Ростопчиным старые личные счеты.

— Какие же? — невольно поинтересовалась я.

Мария Васильевна проницательно прищурилась.

— Все забываю, голубушка, что вы довольно долго жили вдали от двух столиц, потому-то все светские сплетни обошли вас стороной. Баронесса дочку за него сватала, а господин Ростопчин отказал, вот и все.

— Кого же он предпочел?..

Мадам Трубникова от души расхохоталась.

— Никого. С такой маменькой впору бобылем до конца жизни остаться.

— Почему же? — искренне удивилась я.

— Ох, милая моя, — но собеседница лишь загадочно покачала головой, махнула рукой и ушла, оставив флер недосказанности.

Гостеприимный особняк княгини Хованской я покинула уже ближе к вечеру. Из текущих забот и проблем поделилась, во-первых, тем, что взялась опекать Мишу, во-вторых, рассказала про Зинаиду — хорошенько поразмыслив. Правда, о полковнике Оболенском и нашей с ним небольшой слежке умолчала. Получила множество толковых советов, и Варвара Алексеевна обещала похлопотать, чтобы документы на Мишу побыстрее оформили и мальчика можно было устроить в гимназию или пансион.

Про Зинаиду посоветовали не волноваться. Как выяснилось, такие горячие головы сейчас были в любом классе любой гимназии, но до каких-то «настоящих дел» никогда не доходило, больше любили разглагольствовать и вступать в громкие дебаты, обязательно на публике, привлекая внимание к своей персоне.

Это меня немного успокоило, но не до конца. Какая-то нервозность все же сохранилась.

Когда экипаж остановился у доходного дома, и я вышла, мечтая лишь побыстрее оказаться в постели, то была застигнута врасплох нежеланным гостем. И поняла, что сладкие грезы о кровати придется ненадолго отложить.

Прямо во дворе, прохаживаясь перед парадным крыльцом, вышагивал из стороны в сторону полковник Оболенский. Глупо было притворяться, что я не понимала, к кому он явился.

— Добрый вечер, Лев Васильевич, — я решительно направилась к нему, не став затягивать.

Он чуть обомлел, увидев меня, но быстро справился с собой и вытянулся по струнке.

— Доброго вечера, Ольга Павловна, — отрапортовал по-военному, словно старшему на плацу докладывал.

Мы застыли в тишине. Боковым зрением я ловила заинтересованные взгляды швейцара Степана, который изо всех сил делал вид, что вовсе за нами не подсматривает. Полковник явно ждал приглашения подняться в квартиру, но я не собиралась его приглашать. Выводы о нем я уже сделала, мне было довольно того, как взрослый мужчина повел себя по отношению к тому, кто слабее, к мальчишке, который не посмеет ни ответить, ни увернуться от удара.

Я знала, что для этого века такое поведение было в порядке вещей. Но сама не собиралась мириться с подобным, как и терпеть в своем окружении людей, для кого это было нормой.

— Не пригласите войти, Ольга Павловна? — проницательно хмыкнул Оболенский, наигравшись в «молчанку».

— Я очень устала, Лев Васильевич, — честно призналась я, — и хочу отдохнуть, еще завтра утром у меня лекции. Вы что-то хотели? — совсем уж невежливо поторопила его.

По лицу полковника прошла судорога. Он сжал челюсти до зубовного скрипа.

— Я приехал извиниться, мадам Воронцова, — сухо произнес он. — За то, что вчера был немного груб.

Немного груб.

Я с трудом сдержать, чтобы не присвистнуть по-простецки. Так он определил ту безобразную истерику, которую закатил в прихожей моей квартиры.

— Мне вы практически не грубили, — сказала я очень ласковым и одновременно очень злым голосом. — А вот моему воспитаннику — да.

Полковник сперва прищурился, словно не поверил услышанному. Или, быть может, решил, что я шучу, но поскольку улыбки на моих губах не наблюдалось, очень быстро он вскипел и побагровел лицом.

— Я потомственный военный, гвардейский полковник, Ольга Павловна! — загремел он и мгновенно привлек внимание зевак со всего внутреннего дворика. — Я не стану извиняться перед безродным щенком!

Это было ожидаемо. Ожидаемо, но все равно грустно.

— Тогда нам не о чем с вами больше говорить, Лев Васильевич, — я вздохнула и развернулась к подъезду. — Всего хорошего.

Не успела шагу ступить, как почувствовала железную ладонь на своем запястье. Ненавидела, когда грубо хватали за руки и удерживали!

Я обернулась вполоборота и холодным взглядом окинула полковника.

— Отпустите меня.

— Смотрите, Ольга Павловна, как бы ни пришлось потом жалеть, — процедил он разгневанно. — Не будьте дурой.

— Отпустите, — повторила я и потянула на себя руку.

Рукав платья жалобно затрещал, потому что Оболенский хватку по-прежнему не ослаблял. Краем глаза заметила, как в нашу сторону шагнул швейцар, и коротко мотнула головой. Пока справлюсь сама.

— Вы совершаете ошибку, — полковник все же отпустил меня и сжал кулаки.

— Не думаю, — взглянув на него напоследок, процедила сквозь зубы и поспешила в парадную.

На своем этаже отдышалась, прижавшись к стене, прежде чем войти в квартиру. Но и Настасья, и Миша все равно заметили и неестественно бледное лицо, и взволнованный румянец.

Оговорилась усталостью и плохим самочувствием.

Утром же, оставив мальчику заданий на целый день, собралась в университет. И впервые без особого предвкушения, неприятная стычка с полковником оставила горькое послевкусие. Хотелось забыть ее побыстрее и выбросить из головы, но не получалось, и я возвращалась к ней раз за разом. Его последние слова по-прежнему звенели в ушах. Я понимала, что в нем говорила гордость задетого мужчина, но ощущала некую тревожность.

Впрочем, университет, как обычно, вскоре заслонил собой все и целиком завладел моим вниманием.

Едва я вошла, в глаза сразу же бросилась доска для объявлений и сообщений. Совсем недавно на ней красовалась я, теперь же надпись гласила, что стены Университета своим визитом вскорости почтит Великий князь Кирилл Николаевич. Через две недели он прочтет лекцию, тема которой пока держалась в секрете.

Посещение — свободное, допускаются «лица, которые обучаются в качестве признанных студентов».

Что означало, что моим слушательницам вход на лекцию Великого князя был закрыт.

Удивительно, но в то утро я не повстречала в стенах университета никого не приятного. Наверное, в честь понедельника сиятельные господа отсыпались дома. Ни профессора Лебедева, ни Вяземского, ни князя Мещерина... Ни Ростопчина, да. Правда, назвать его неприятным я не могла.

Пока.

Аудитория встретила меня недовольным перешептыванием девушек. К своему удивлению, на привычном месте я заметила и Зинаиду. Заметила и несколько напряглась, но решила, что займу пока выжидательную позицию. Посмотрю, как будет вести себя девушка.

Я начала лекцию, но прошло не более четверти часа, когда княжна Платонова резко выпростала руку. Ее очень выразительное лицо подсказало мне, что ее вопрос никак не связан с материалом, который я надиктовывала.

— Да, Софья Григорьевна?

— Мадам, вы же собираетесь за нас вступиться, не правда ли? — как я и предполагала, она бросилась в атаку.

— Вас кто-то обижает? — я изогнула бровь.

— Да! — девушка тряхнула завитыми прядками, что спускались вдоль висков. — Объявление на доске в главном холле нас обижает!

Пришлось подавить неуместную улыбку, потому что запал Софьи мне нравился. Быть может, еще три недели назад они бы спокойно прошли мимо такой вывески, и она никак бы их не задела. Теперь же столько несправедливое разделение на «настоящих» студентов, на мужчин, и на тех, кто правами студентов не обладает, казалось им неправильным. И этому я была рада.

— Почему она вас обижает? — я обвела внимательным взглядом аудиторию.

— Потому что это несправедливо, — буркнула Зинаида с задних рядов. — Почему кто-то может присутствовать, а мы — нет?

— У нас тоже есть лекции, мы ходим в это же здание, — поддержало ее несколько девушек.

— Мадам Воронцова, вы же можете за нас попросить? — и на меня с надеждой посмотрели все до единой слушательницы.

— Конечно, — сказала я сдавленным голосом. Говорить почему-то было трудно, горло свело. — Конечно, я постараюсь, чтобы вам всем дозволили быть на лекции.

И пока они восторженно щебетали, я задавалась вопросом: как именно я исполню данное им обещание?..

Закончив лекцию, я отправилась в аудиторию, где отдыхали преподаватели. Утром там было пусто, но сейчас, когда время приближалось к обеду, я надеялась встретить профессора Лебедева. И уже заранее скрипела зубами, прокручивая в голове наш диалог.

Но моя надежда не оправдалась. Кажется, Сергей Федорович решил нынче не являться в Университет. Какая-то очень недостойная частичка меня даже обрадовалась. Тягостный разговор можно отложить на «потом».

В холле, когда я уже направлялась к выходу, дорогу мне преградил Алексей — сын полковника Оболенского. Пространства вокруг хватало с избытком, однако юноша встал так, будто хотел вынудить меня остановиться. Я изогнула бровь, ожидая, что он уступит мне дорогу — этого требовали и правила этикета, и банальная вежливость, но хамоватый юноша застыл, глядя на меня с вызовом.

— Алексей Львович, — произнесла я ровно, — посторонитесь и дайте мне пройти.

— Позвольте-ка сначала вы ответите, — отчеканил он. — Что вы сделали с моим отцом?

Я прищурилась.

— О чем вы?..

— Он два года не притрагивался к бутылке, а нынче пьет с пятницы! Накануне ездил куда-то, вернулся, и стало только хуже! — выплюнул юноша, дрожа от гнева, в его голосе звенела самая настоящая ненависть.

Да по какому праву он что-то требовал от меня?!

— И что же вам нужно от меня? — холодно поинтересовалась я, стараясь подавить бушевавший в душе гнев.

— Это вы виноваты, — бросил он мне в лицо. — С тех пор как отец начал за вами ухлестывать...

— Ухлестывать? — переспросила я шепотом, больше похожим на шипения. — Мы не на базаре, господин Оболенский. Извольте выражаться, как полагается дворянину и воспитанному человеку.

Он дернулся, словно мои слова опрокинулись на него ушатом ледяной воды. Чуть открыл рот и заморгал часто-часто, осознавая услышанное.

Внутри я тоже кипела от гнева и возмущения. К щекам предательски прилила кровь, я чувствовала, что заалели скулы. Несправедливость упреков была вопиющей! Я хотела бы многое сказать этому наглецу, но могла произносить лишь короткие, рубленые фразы. Горло чем-то сдавило, и приходилось прилагать усилия, чтобы проталкивать слова наружу.

И пока мальчишка хватал ртом воздух, я сама отошла в сторону и обошла его, оставив за спиной. Но не успела сделать и двух шагов, как раздался глухой стук каблука — Алексей настиг меня и схватил за рукав.

— Вертихвостка! — выплюнул он, сверкая глазами. — Вы крутите хвостом перед каждым мужчиной постарше, лишь бы добиться своего. Отца моего околдовала, теперь — кто следующий?

От неожиданности я едва не влепила ему пощечину. Не знаю, какая сила удержала меня в последний момент. Оболенский смотрел на меня сверху вниз; пальцы его впились в кружево манжета. Я открыла рот, намереваясь осадить его и поставить на место, но не успела — из-за мраморной колоны раздался негромкий, режуще — ровный голос:

— Оболенский, немедленно отпустите руку дамы.

Алексей вздрогнул и, обернувшись, словно уменьшился на десяток сантиметров: в шаге от него стоял Тайный советник Ростопчин. В строгом черном сюртуке он казался тенью, вынырнувшей из каменной стены. Легкое движение бровей — и хватка на моём рукаве ослабла.

— Ваш отец не научил вас, что мужчина отвечает за каждое слово? — продолжил Ростопчин хладнокровно. — Особенно, если слово брошено женщине.

— Это не ваша забота, господин тайный советник, — пробубнил мальчишка. — И я не стану извиняться перед… — он осекся, не договорив.

Ростопчин встал между нами. Его ладонь жесткой хваткой опустилась на запястье Оболенского. Алексей вырвал кисть, будто ошпаренный.

— Почему вы ее защищаете?! Вас назначали, чтобы таких, как она, не было в стенах университета.

У меня в ушах зазвенело от гнева, и на мгновение воздух в коридоре застыл. Я успела увидеть, как по лицу Ростопчина прошла едва заметная тень раздражения — и сразу исчезла.

— Убирайтесь, — процедил он.

Алексей шагнул назад, резко развернулся и почти бегом ушел к лестнице.

Когда звук стих, Ростопчин обернулся ко мне. Я намеревалась поблагодарить его за вмешательство. Оболенский был в том состоянии, что мог сорваться и накричать, и тогда бы его глупые речи разнесли бы по всему университету. Но присутствие мужчины определенно сдерживало его. Не хочу даже думать, какая грязь исторглась бы из его рта, продолжай мы оставаться наедине.

Но Ростопчин заговорил первым.

— Подобная ситуация никогда не возникла бы, будь вы мужчиной, — сказал он холодно.

Звон в ушах лишь усилился. Я задержала вдох.

— Подобная ситуация никогда не возникла бы, умей мальчишка держать себя в руках, — в тон ему парировала я, стараясь игнорировать странную, тянущую боль на месте сердца.

Лицо Тайного советника оставалось все таким же суровым.

— Стоило вам появиться в университетских коридорах, — произнес он, — и в мужских рядах началась сумятица. Вы видите связь?

— Так вот чем является эта созванная за сутки Комиссия — сумятицей, — отозвалась я с насмешливым прищуром. — Прошу простить, не знала, что мужчин так легко вывести из себя.

Ростопчин скривился, словно проглотил лимон.

— Вы прекрасно понимаете, о чем я, Ольга Павловна.

— Нет, не понимаю! — я подалась вперед. — И отказываюсь понимать. Раз порядок так хрупок, может, проблема не во мне, а в порядке?

— Вы вносите разлад и нарушаете правила, но надеетесь, что они будут справляться тихо, без шума? — фыркнул Тайный советник. — Так не бывает.

Я заставила себя не дернуться, но внутренне кипела: отчего каждое его слово звучит приговором — так, будто сама идея учить женщин — это диверсия против Империи? Они резали, как тонко заточенная бритва. Да, Ростопчин не повышал голоса, но от холода его голоса между лопаток бежал морозный пот.

— Значит, им придется учиться. Мир меняется, Александр Николаевич, даже если это раздражает тех, кто привык считать его нерушимой константой.

— Сколько вам лет, Ольга Павловна? — вдруг спросил он, круто изменив тему. — Вы мыслите, как юная «смолянка», начитавшаяся Байрона.

Меня будто ткнули иглой под ребра. Не возраст он хотел узнать — он упрекал. Обесценивал. Ставил мои слова в один ряд с девичьими восторгами, с пылкой наивностью, недостойной кафедры. И от этой снисходительности закипела не злость — ярость.

— Достаточно, чтобы не поддаваться иллюзиям, — отчеканила я. — И достаточно, чтобы не обрасти этим показушным цинизмом, — резко бросила ему в лицо, вытянув вдоль тела кулаки.

Он чуть приподнял бровь, но я не дала ему вставить ни слова.

— Я не девочка, Александр Николаевич. И не романистка, мечтающая о трибуне. Я знаю цену словам, потому что за каждое приходится платить.

— Возможно, — сказал Тайный советник, — вы не юная смолянка. А что хуже — взрослая женщина, которая решила, что ей позволено то же, что и мужчинам.

— А что же мне позволено? — едко спросила я. — Молчать?

Ростопчин чуть откинул голову: слова угодили в цель. Я почувствовала короткую дрожь удовлетворения — но тут же ее задавила. Обида запульсировала под кожей, гнев смешался со страхом, и я шумно выдохнула.

Он так и ответил. И мы молча разошлись у развилки коридоров. Мое лицо еще горело от обиды, но где-то внутри жила маленькая, упорная уверенность: пусть он называет мои слова юношеским пылом — именно пламя жжет старые стены, чтобы на их месте выросло что-то новое.