Вторая жизнь профессора-попаданки

Глава 20

В прихожей было темно. Не ожидая этого, я запнулась о ковер и чуть не упала, но хватка Мещерина удержала меня на ногах. Все двери были закрыты, и лишь дальше в глубине коридора виднелась узкая полоска света.

— Это что за чертовщина? — пробормотал мужчина.

Я часто-часто заморгала, чтобы глаза побыстрее привыкли. В парадной, напротив, освещение было ярким, и сейчас, оказавшись в темноте, я не видела ничего.

— Идите, мадам, — грубый тычок в бок револьвером и толчок в плечо. — Почему нигде нет света? Вы что-то скрываете?

Двинувшись на ощупь, я облизала пересохшие от волнения губы.

— Вам ведь прекрасно известно, князь, что я не была дома несколько недель, — сказала нарочито громко, чтобы Ростопчин меня услышал.

Ведь он был где-то в квартире. Наверное, звуки нашей возни из парадной все же донеслись до него, потому он и не выскочил в прихожую.

— Тише, Ольга Павловна, — скривился Мещерин. — Вы все же у меня на крючке, извольте не дерзить.

И он еще сильнее прижал револьвер к моему телу. Как будто я могла о нем забыть!

— Толкайте, — приказал он, когда я в нерешительности остановилась напротив единственной приоткрытой двери, что вела в гостиную.

Послушно я протянула руку и коснулась створки. Она открывалась внутрь, и потому, когда мы вошли, то часть комнаты — с правой стороны — была нам не видна.

— Так зачем приехали, Ольга Павловна? — усмехнулся Мещерин, чуть расслабившись, стоило нам оказаться на свету.

— Не ваше дело, — одновременно со словами из-за двери шагнул Ростопчин и вцепился в руку князя, в которой тот сжимал револьвер, отведя ее подальше от моего бока.

Случайно или намеренно, но Мещерин нажал на курок, и выстрел в небольшой гостиной прогремел оглушающим раскатом. Сделав пару шагов, я вскинула ладони к ушам, в которых все еще гремел гром, а мужчины, сцепившись, покатились по полу. Их драка сопровождалась отборной руганью, взаимными проклятьями и криками. Извиваясь, они сшибли несколько стульев и ударились о сервант, в котором жалобно зазвенели чашки. Поочередно мужчины оказывались друг на друге, орудуя кулаками, и в неразберихе я никак не могла улучить момент, чтобы треснуть Мещерина по голове чем-то тяжелым. Все боялась ненароком задеть Ростопчина. Но зато смогла поддеть ногой и отпихнуть револьвер князя под низкую софу.

Все закончилось внезапно. Стихла ругань и проклятья, и воздух сотрясли несколько сильных ударов, сопровождаемые хлюпающими звуками. Мещерин безвольно дернулся, распластавшись на полу, а Ростопчин слез с него и отполз к софе, прислонившись спиной. Одной рукой он растирал запястье другой, и я видела следы чужой крови на сбитых костяшках.

Лицо Мещерина было изрядно подпорчено, нос разбит, под глазом уже наливался синяк и отек, да и Александр Николаевич выглядел немногим лучше. Разве что находился в сознании.

— Нужно связать его чем-то, — пробормотал он сквозь зубы.

Во время драки куда-то подевался его шейный платок, как и несколько верхних пуговиц на воротнике расхристанной на груди рубашке. На белоснежной ткани алели свежие капли крови. Сюртук Ростопчин снял сам, а вот жилет был сорван с одного плеча и болтался на другом.

— Я принесу, — торопливо я подхватилась и бросилась в спальню, выудила из гардероба несколько ремешков и платков, и вернулась с ними в гостиную.

Мещерин уже стонал, придя в себя, и поспешно я протянула находки Ростопчину, и тот весьма умело связал князя по рукам и ногам и снова отполз к софе. У него на левом виске проступил отчетливый след кулака. Только бы не сотрясение...

Ступая на деревянных ногах, я подошла к нему и опустилась рядом на пол и только тогда заметила, что руки дрожали. Интересно, как я умудрилась донести ремни?..

— А где люди князя Хованского? — спросила отчего-то шепотом.

— Я велел им оставаться снаружи, у черной лестницы... — отозвался Ростопчин.

Я чувствовала исходившее от него напряжение. Кажется, угар короткой драки еще не покинул его полностью, и не притупились вызванные ею эмоции. Александр был готов вскочить и вновь ринуться в схватку, потому и ощущался натянутым, словно тетива лука.

Я взглянула на него украдкой. Его щека наливалась синим, у виска пульсировала жилка, но он сидел, будто не замечая боли. Спина прямая, плечи напряженные, глаза — все еще темные, как грозовые тучи. В них не было привычного спокойствия и легкой насмешки, только чистая ярость и... что-то еще. Глубокое, выжигающее изнутри.

Словно почувствовав, Ростопичн медленно повернул голову. Его взгляд опустился на мои трясущиеся руки. Молча он протянул свою — теплую, крепкую — и накрыл мою ладонь.

— Господи, я так испугалась... — призналась сбивчивым шепотом.

— Я тоже.

А вот его откровение стало для меня полнейшей неожиданностью.

— Когда услышал голос Мещерина и ваш вскрик в парадной, — прибавил он. — Чуть не вышиб дверь, но потом вы выругались, и у меня отлегло на душе, — неосознанным жестом Ростопчин потер ладонью грудь.

Невольно я проводила его движение взглядом и коснулась им расстегнутой рубашки. На груди в разошедшемся вороте виднелась полоска обнаженной кожи. Я не собиралась глазеть, но взгляд не слушался, застрял — в ямке между ключицами, в движении его кадыка. Я заметила, как тонко и плотно на нем сидит рубашка, как она прилипла к телу после схватки, подчеркивая рельеф груди.

Тепло разлилось по щекам, и я поспешно отвела глаза.

До того, как Ростопчин заметил мой совершенно непотребный взгляд, мы услышали шум из парадной. Дверь так и осталась незакрытой после того, как Мещерин втолкнул меня в квартиру. Шумно топая, на этаж поднимался швейцар Степан.

— Ольга Павловна! — разнёсся его зычный бас. — Приключилось чего? Громыхало...

Я поднялась, и Александр Николаевич тут же встал следом.

— Это Степан, наш швейцар.

— Отправьте его вниз. Не говорите ничего про выстрел и драку. Соврите, — сквозь зубы коротко велел он, и я не стала ни спорить, ни задавать вопросы.

Развернулась и заспешила в прихожую, попутно закрыв дверь в гостиную, чтобы ничего нельзя было увидеть.

Степан, озадаченно потирая шею, стоял посреди площадки на этаже.

— Все в порядке, — чуть задохнувшись, сказала я, едва показавшись в прихожей. — Кресло случайно уронила, вот же я неловкая.

— А-а-а-а... — протянул он с сомнением. — А знакомого-то своего встретили?

— Какого знакомого?

— Ну, который к вам поднялся, ровнехонько незадолго до вашего появления. Я ж еще внизу сказал вам, что он справно времечко подгадал.

Вот же черт!

Оказывается, среди глупой болтовни Степана притаилась настоящая жемчужина! Которую я упустила.

Знакомым, очевидно, оказался князь Мещерин.

Но что бы я успела сделать? Ростопчин ведь уже находился в квартире, я бы не смогла с ним связаться...

К чему об этом сейчас думать? Все уже произошло.

Мысленно я махнула рукой и улыбнулась Степану.

— Не встречала никого. Может, разминулись?.. — задумчиво поднесла ладонь к подбородку.

— Да? — крякнул швейцар. — Чудно! Мне-то он и квартирку вашу назвал, и как зовут, и что он ваш этот... ну, кто тоже детишкам в школе преподает...

— Не знаю, Степан, — я развела руками. — Может, через черный ход ушел? Или не ко мне он направлялся вовсе, обманул тебя.

— Да мимо меня мышь не проскочит! — разгорячился швейцар и лупанул себя кулаком по груди.

Я же сделала строгое лицо.

— Все, Степан, некогда мне.

— Ой, Ольга Павловна, прощения просим-с, не хотели-с отвыкать, — сразу же перешел он на заискивающий тон.

Смягчившись, я кивнула.

— У меня все хорошо, не тревожься. Ступай лучше вниз, чтобы мыши не проскакивали.

Швейцар угодливо засмеялся и начал пятиться к лестнице, а я же закрыла, наконец дверь и выдохнула. Когда вернулась в гостиную, Мещерин уже не просто валялся на полу, а сидел, по-прежнему связанный и к тому же еще с кляпом. Наверное, пытался кричать, пока я говорила со Степаном.

Ростопчин же стоял у плотно зашторенного окна. Он уже успел надеть сюртук и отыскать шейный платок, и даже прикрыть им разорванную рубашку, мудрено завязав на шее. Вкупе со следами драки на лице, каплями крови на белоснежной ткани смотрелось забавно, но усилием воли я подавила улыбку и подошла к нему.

Заплывшие от ударов глаза Мещерина провожали каждый мой шаг, выжигая клеймо исходившей от него ненавистью.

— Почему вы сказали ничего не говорить Степану? — шепотом, чтобы не услышал князь, спросила я.

— Не нужно, чтобы знали посторонние, — также тихо ответил он, косясь одним взглядом на Мещерина.

Тот как раз принялся дергаться, извиваясь всем телом и пытаясь избавиться от веревок. Его потуги нервировали и пугали, и я обхватила руками локти и сразу же почувствовала, как теплые ладони Ростопчина легли на плечи.

— Я привязал его к стулу. Никуда не денется.

Словно в ответ, Мещерин что-то замычал, бешено выпучив глаза. Меня передернуло от отвращения и неприязни, и я поскорее отвернулась, уткнулась подбородком в плечо Александра.

— Здесь есть водопровод и ванная комната. Вам бы смыть кровь.

— Сперва нужно привести людей князя Хованского. Я спущусь к ним по черной лестнице и позову. Не побоитесь остаться с ним одна? Буквально на несколько минут. Он крепко связан, никуда не денется, — заговорил Ростопчин глубоким, убаюкивающим и успокаивающим голосом.

— Не побоюсь, — ответила решительно и покосилась на два револьвера, которые лежали на столе рядом с нами.

Один точно принадлежал Мещерину, а второй, выходит, Ростопчину. Почему же он его не использовал? Почему буквально заставил князя выстрелить, выкрутив тому руку? Ведь мог треснуть чем-то тяжелым по голове, и тогда бы обошлось без пальбы и без драки.

Нахмурившись, я твердо решила, что непременно обо всем расспрошу Александра Николаевича.

— Вот и славно. Вы умница, Оля, — сказал он тихо и, покосившись на Мещерина, все же приблизился ко мне и оставил на лбу целомудренный поцелуй. — Я очень быстро.

— Почему вы меня ненавидите?

Я вскочила, как только Ростопчин покинул квартиру. Времени оставалось немного, уже вскоре Мещерина увезут, и я сильно сомневалась, что когда-либо смогу переговорить с ним с глазу на глаз.

К князю я подошла не без опасений. Конечно, Александру Николаевичу я верила. Если он сказал, что крепко связал Мещерина, и тот никуда не денется, значит, так и есть. Но приближаться к человеку, который четверть часа назад сунул мне под ребра револьвер, было все равно страшно.

Я остановилась в нескольких шагах от князя и осмотрела веревку, хотя бы визуально убедилась, что она действительно обхватывала Мещерина вместе со стулом. Вытаскивать кляп было брезгливо невероятно, и я постаралась наклониться как можно сильнее, лишь бы не подходить к нему совсем близко.

Выпучив глаза, словно мертвая рыба, князь внимательно наблюдал за каждым моим движением.

Он мог, конечно, закричать, этот риск я осознавала. Но едва ли кто-то придет к нему на помощь. Скорее, Ростопчин меня отругает, если услышит.

Поборов брезгливость и дрожь, я вытащила тряпку у него изо рта и отложила в сторону.

— Так почему? Что я вам сделала?

Мещерин, едва я убрала кляп, закашлялся — хрипло, надсадно, так что на лбу выступили капли пота. Я стояла в стороне, прислушиваясь к этому кашлю и ощущая, как нарастающая тошнота подступает к горлу. Мне было мерзко от одного его вида: обвисшее лицо, судорожные подергивания подбородка, слюна на губах.

— Я вас презираю, — оскалился он, глядя мне в глаза снизу вверх. — Вы и вам подобные… Выскочки, забывшие свое место.

Он кашлянул снова, сплюнул и с трудом выпрямился на полу, насколько позволяли веревки, и поднял на меня глаза. В них застыло не безумие, не ярость, а горькая, старая обида. И что-то еще. Глубокое, темное.

— Вы, такие как вы... вы размываете границы. Врываетесь туда, где женщинам не место. Вы не понимаете, что это подтачивает саму основу — рушит здание, на котором держится Империя!

Он говорил все громче, сипло, срываясь.

— Все, что я делал, я делал ради порядка. Ради целостности. Ради государства. Я всю жизнь боролся за то, чтобы все оставалось на своих местах. Мужчина — мужчина. Женщина — женщина..

Он замолчал, тяжело дыша, и, сжав кулаки, продолжил — уже тише, с хриплой злостью.

— Вы — как ржавчина. Вас немного, но вы разъедаете. Вы внушаете другим женщинам, что у них тоже есть голос. Что они имеют право учиться, спорить, выбирать. А это ложь. И вы знаете это. Я не родился сильным. Я стал им. Ценой стыда, самоконтроля, боли. Я стал идеальным чиновником, идеальным слугой Империи... А вы — вы одна, с этой вашей дерзостью, перечеркиваете все, чего я добивался.

Он перевел дыхание, а затем тихо, почти вымученно добавил.

— Я не хотел вашей смерти, мадам Воронцова. Я хотел, чтобы вы замолчали.

— А смерть Зинаиды? Ее тоже не хотели?.. — спросила я, прищурившись.

Казалось, я наступила в бездонную, очень вонючую и грязную лужу. Вот как ощущались слова Мещерина.

Услышав имя, он лишь дернул плечом. Будь руки свободны, уверена, он бы еще отмахнулся.

— Безмозглая, бесполезная идиотка, — князь поморщился. — Ей была поручена одна-единственная вещь, но она умудрилась испортить и ее.

— Что вы ей поручили? Убить меня?

Мещерин не ответил, лишь бросил на меня кислый взгляд, и ледяная дрожь прошла по телу.

— Что я вам сделала? — вырвалось невольно. — Я же ничего не отнимала у вас. Я лишь хотела дать другим. Возможность учиться, познавать, смотреть на вещи под иным углом...

Я говорила вслух, но общалась уже скорее с собой, чем с ним. Князь, очевидно, помутился рассудком, в здравом уме на подобные безумства человек не пошел бы.

— А сегодня зачем вы поехали за мной? Хотели побеседовать? — хмыкнула я с горечью и смело встретила его взгляд. — Вы обыкновенный лжец и трус! Вы соврали даже сейчас, когда сказали, что не желали мне смерти. Но именно этого и добивались, когда приставили револьвер к моим ребрам!

— Что здесь происходит?! — взволнованный Ростопчин в сопровождении двух мужчин в неприметной одежде ворвался в квартиру.

Коридор он пересек бегом и так грохнул дверью, что с потолка отвалился кусок побелки.

— Зачем вы вытащили у него кляп? — повернувшись, Александр строго на меня посмотрел.

Его глаза метали молнии, взгляд пылал решимостью и злостью.

— Я испугался за вас, когда еще в парадной услышал его голос! — добавил он и сжал кулаки вытянутых вдоль тела рук.

Будь мы наедине, он бы, несомненно, добавил что-то еще, но присутствие посторонних заставило его замолчать и перевести тяжелое дыхание.

— Слюнтяй, каким же ты оказался слюнтяем, — выплюнул Мещерин. — Повелся на бабью юбку! Я возлагал на тебя такие надежды, уж после своей матери ты имеешь представление, каковы женщины на самом деле!

У Ростопчина сделалось страшное лицо, я всерьёз испугалась, что он кинется на насмешливо улыбавшегося князя с кулаками. И двое мужчин, присланных Хованским, подумали о том же: они приблизились к нему, словно готовились перехватить.

— Вам-то откуда знать, каковы женщины, — справившись с порывом, низким, стылым голосом спросил Александр. — Вы никогда не были ни с одной, потому как вы...

Его слова потонули в потоке отборнейшей ругани Мещерина. Он брызгал слюной, сыпал проклятьями и вопил так, что закладывало уши. Лицо его покраснело, стало почти бордовым — так и до сердечного приступа недалеко, а я искренне желала ему пожизненной каторги.

По разбитым губам Ростопчина скользнула довольная, поистине сардоническая усмешка, и на мгновение я увидела в нем господина Тайного советника. Сурового, жесткого, с нахмуренными бровями и въедливым прищуром — такого, каким он предстал во время нашей первой встречи в Университете. Затем он посмотрел на меня, и его лицо смягчилось. Недовольство, однако же, полностью не ушло из взгляда.

— Идемте, Ольга Павловна, — сказал он тихо. — А вы, господа, верните на место кляп. Князю лучше с ним. И спускайтесь по черной лестнице, — обратился уже к людям Хованского.

Послушно я сделала несколько шагов, а затем спохватилась.

— Погодите! Документы, мы же приехали за ними!

На лице Ростопчина отразилось удивление, но затем он вспомнил и кивнул.

— Конечно. Их тоже следует забрать. Правда, теперь доказательств причастности Мещерина к злодеяниям больше, чем мне хотелось бы, — хмыкнув, он галантно уступил дорогу, когда я направилась в кабинет.

Находиться дома после длительного отсутствия было странно. И непривычно. Все казалось знакомым и чужим одновременно. Рассеянно я провела ладонью по столешнице, скользя взглядом по книжным полкам. Когда-то я проводила здесь часы, готовясь к лекциям.

— Как вы думаете... теперь, когда вскроется правда, я смогу вернуться? Снова преподавать?.. — спросила я, стоя к Ростопчину спиной.

В ответ услышала смущенный вздох, что плавно перетек в тихое покашливание. Он прочищал горло, подбирал слова, как перед неприятным признанием.

— Я не думаю, что правда вскроется, — наконец сказал он. — Или, точнее, ей не позволят вскрыться.

Я обернулась.

— Почему?

— Потому что правда неудобна. Представьте: князь, человек с высоким положением и должностью, оказывается замешан в преступлении, да еще и в таком! Он втянут в дело, связанное не только с вами, но и с самим институтом женского образования, и с безопасностью государства, и — дьявол побери — с репутацией высших кругов. Скандал будет ужасный. Его подхватят газеты, революционеры будут требовать голову Мещерина, консерваторы открестятся от преступлений, но поддержат взгляды, либералы снова заговорят о реформах...

Он резко выдохнул, дернул щекой и поморщился, нечаянно задев следы недавней драки. Затем продолжил.

— Именно поэтому никто не заинтересован в том, чтобы предать дело огласке. Его попытаются замять. А князь Мещерин... исчезнет с глаз, его отправят в отставку или за границу.

— А я? — выдавила я и устыдилась тому, как жалко прозвучал голос.

Ростопчин снова посмотрел на меня. Отметины все сильнее проступали на его лице.

— А вы станете напоминанием. Опасной, неудобной фигурой. Вы не сделали ничего дурного, но были в центре истории. И для многих будет проще, если вы также исчезнете с глаз.

Я сжала кулаки. Хотелось закричать, что это несправедливо, но лучше многих я знала, что справедливости не существует. К горлу подступила обида, и я впилась в столешницу пальцами, словно пыталась удержаться на ногах.

— Ольга… — он шагнул ближе. — Посмотрите на меня.

Я не смогла. Веки дрожали, слезы готовы были хлынуть, стоило только моргнуть.

Тогда Александр сам подошел. Осторожно, словно боялся спугнуть. Его сильные, теплые ладони легли на плечи, и он притянул меня к себе, словно безвольную куклу. Вжавшись щекой в грудь, я вдохнула его запах. Немного крови, немного пота, немного терпкой горечи.

— Все наладится, — произнес он, поглаживая мой затылок. — Не позволят вернуться в Университет, вы всегда сможете попробовать себя в другом месте. В другом городе.

— А вы?.. — спросила я и, запрокинув голову, посмотрела ему в глаза.

Вопреки ожиданиям, после моего вопроса Александр посерьезнел. Я надеялась на поцелуй, но он слегка отстранился и тихо сказал.

— Дайте мне еще немного времени, Оля. Я разберусь с матерью.

— Как вы это сделаете?

В голосе невольно прорезалась горечь, и я мысленно себя выругала. Неправильно упрекать в поведении мадам Ростопчиной ее сына.

Он притворился, что не заметил в моем вопросе укора.

— Даже на матушку найдется управа, — невесело хмыкнул он. — Ну, хватит об этом нынче. Мы должны спешить.

Доходный дом я покинула через парадную дверь, а вот Александр спустился по черной лестнице. Не хотелось порождать лишние слухи и давать Степану повод молоть языком, ведь лицо Растопчина и сбитые костяшки красноречиво говорили о недавней драке. А с моей подмоченной газетенками репутацией это могло быть истолковано весьма и весьма превратно.

Потому я вышла одна, махнув на прощание Степану. Тот, конечно же, проводил меня недоверчивым взглядом. Сплетен не миновать, но к ним я уже привыкла.

Стоило мне пересечь внутренний двор и подойти к мостовой, как в шаге остановился экипаж, и из него выглянул Ростопчин.

— А где Мещерин? — удивилась я, когда он помог мне залезть, и я устроилась на сиденье.

— Поехал в другом, конечно же, — Александр приподнял брови в насмешливом удивлении. — О чем-то недоговорили с ним? — спросил с прохладцей.

Закатив глаза, я пропустила его упрек мимо ушей.

— Вы не позволили бы с ним встретиться лицом к лицу, а я хотела кое-что для себя прояснить.

— И как? — все с тем же недовольством поинтересовался Ростопчин. — Прояснили?

Усмехнувшись, я пожала плечами.

— Не уверена. Я думала сперва, что у него ко мне что-то личное... Вы же знаете, я страдаю потерей памяти и не могу поручиться за свое прошлое...

Взгляд Ростопчина немного прояснился, и он бегло улыбнулся.

— Едва ли вы с князем были знакомы.

— Вам что-то известно? — во рту тотчас пересохло, и я вцепилась ладонями в обивку сиденья, напряжённо замерла в ожидании ответа.

Еще ни разу мы не касались этой темы, а ведь он ездил в городок N уже после разговора с князем Барщевским, и я подозревала, что он намеревался разузнать о моем прошлом. Но боялась задать этот вопрос.

— Немногое, — он пожал плечами, и сковавшее меня изнутри напряжение ослабло. — В том городе орудовала шайка, которая грабила одиноких путешественников. Там же находится большой железнодорожный узел, есть даже вокзал. Я был в архиве, листал старые подшивки. Молодчиков поймали спустя полгода после того, как мы с вами встретились в полицейском управлении. Думаю, вы были одной из их жертв...

Я слушала его, затаив дыхание, боялась даже пошевелиться, и когда Ростопчин замолчал, почувствовала, что по телу дрожью прокатилось облегчение.

— Что с вами? — он встревожился, неверно истолковывал мою реакцию. — Мне не следовало заговаривать об этом. Я думал, что смогу что-то разузнать, но горькая правда состоит в том, что вы, Оленька, возможно, так никогда и не узнаете, кем были до того страшного дня.

От сочувствия в его словах мне сделалось стыдно и радостно одновременно. Александр искренне переживал из-за моей мнимой потери памяти, а я его обманывала, но как иначе?.. Поэтому я сделала то, что могла: склонилась к нему и горячо, крепко сжала его пальцы.

— Ничего страшного, я уже свыклась с этим, прошло ведь почти четыре года. Прошлое не так важно, когда есть будущее, — и улыбнулась, глядя ему в глаза.

Ростопчин с трудом сглотнул — я видела, как заходил, дернулся кадык — и обеими руками накрыл мои ладони. Он хотел что-то сказать, но я опередила.

— Только если вас не сильно будет смущать женщина без прошлого.

Он посмотрел на меня с укором и фыркнул.

— Вы не смущали меня, даже когда стояли у кафедры и наводили смуту всюду, где ни появлялись.

Услышав, я расхохоталась. Сейчас и впрямь забавно было вспоминать наши первые столкновения, словесные перепалки и непримиримые взгляды на жизнь и устройство общества. Как же все изменилось...

— Это останется между нами, и точка. Не думаю, что ваш добрый друг, князь Барщевский, решит признаться в служебном подлоге еще кому-то, кроме меня, — Ростопчин продолжал веселиться.

— Не думаю, — в тон ему отозвалась я.

Некоторое время мы молчали, не разжимая рук, а потом Александр вновь заговорил.

— Что касается Мещерина и мотивов, лежащих за его поступками...

Я удивилась, что он вернулся к глубоко неприятному обсуждению князя. Но была только рада, ведь наш разговор начался именно с этого.

— Князь всегда слыл... так скажем, не любителем женщин.

— Он их ненавидит, — не утерпела я.

Ростопчин бросил на меня многозначительный взгляд.

— Это верно, но я говорил скорее о плотских желаниях, — сказал совсем тихо и, кажется, слегка покраснел.

Вот оно что. Это многое объясняло в поведении Мещерина, а ведь еще в квартире меня заинтересовал обмен колкостями между князем и Александром, но я не придала должного значения одной реплике...

— Думаю, он вымещал на вас — и не только на вас — свою злобу и ненависть потому, что вы не боялись идти наперекор многим и не следовать правилам, установленным в обществе. А Мещерин всю жизнь занимался именно этим.

Договорив, Ростопчин облегченно выдохнул.

— В последний раз я обсуждаю с вами подобные вещи, мадам, — чопорно прибавил он.

Справившись с нахлынувшей на меня оторопью, я кивнула.

— Спасибо вам... я должна... должна была знать.

— Именно эта черта меня одновременно восхищает и раздражает в вас, — с ухмылкой поделился он, поглаживая мои ладони большими пальцами.

— О вас могу сказать ровно то же самое, господин Тайный советник, — сверкнула я дерзкой улыбкой и услышала в ответ сдержанный смешок.

Вскоре мы приехали к особняку Хованских. Второй экипаж, в котором находился Мещерин с сопровождающими, уже стоял напротив ворот. На половине пути к дому мы встретились с Георгием Александровичем, который торопливо шагал навстречу.

— Боже мой! Что приключилось? — не постеснявшись, воскликнул он, когда разглядел Ростопчина. — Ольга Павловна! Как вы? — спросил, повернувшись ко мне.

В груди что-то ёкнуло из-за искренней заботы, прозвучавшей в его голосе. А от особняка к нам спешила уже Варвара.

Потом случилось многое.

Я осталась с княгиней, а мужчины вместе со вторым экипажем куда-то уехали. Я подозревала, что в Охранку или сразу в министерство. Все же им следовало спешить, потому что, как ни старайся, слухи все равно поползут, полностью избежать их нельзя.

А у меня, наконец, появилось время и возможность выдохнуть. Спокойно обо всем подумать, осмыслить случившееся, решить, что я буду делать дальше. Вместе с поимкой Мещерина прекратились газетные статьи, в которых полоскали мое имя. Как удивительно, не правда ли?

Но по-настоящему я изумилась, когда спустя несколько дней начали появляться сперва коротенькие, а затем уже обстоятельные заметки на целую полосу в мою поддержку. Прямо в них об этом не говорилось, но выбранный тон свидетельствовал именно об этом. Я подозревала сразу нескольких человек, что могли за ними стоять, но все и каждый упорно отрицали причастность. Поэтому я махнула рукой и решила, что буду наслаждаться.

Когда все немного улеглось, я перебралась в доходный дом. Конечно, Варвара уговаривала меня остаться, но я чувствовала, что должна уехать. И пусть в квартире после случившегося там было слегка неуютно находиться, мне было это нужно. Потому что как бы я ни полюбила особняк Хованских и их самих, все же он тяготил меня, напоминая о печальных обстоятельствах, которые привели меня в его стены.

Впрочем, и квартира в доходном доме была полна печальными воспоминаниями.

Получалось, следовало создать что-то новое.

Мишу, как и обещала, я забрала домой. Теперь он ходил в гимназию, но ночевал в своей комнате. Впрочем, учиться оставалось немного. Шла середина мая, уже вскоре начнутся летние каникулы.

Александр заезжал каждый день. Сразу после службы или поздним вечером, если был сильно занят. Мы ужинали все вместе, и даже Настасья со временем перестала ворчать, что я пускаю за стол «неженатого барина».

По выходным обязательно куда-нибудь выбирались: ходили в гости к Хованским; на благотворительные мероприятия, которые возобновила Варвара; в парк на пикник; в театр; на прогулку по набережной.

Я чувствовала себя почти счастливой, если бы не три «но». Судьба Мещерина не была окончательно решена, а Ростопчин с завидной стойкостью уклонялся от ответов. Я до сих пор находилась в подвешенном состоянии касательно будущего в университете или любом другом учебном заведении. И наши отношения с Александром находились в таком же подвешенном состоянии. Здесь уже я ничего не спрашивала, доверившись ему. Его матушка — ей с ней и разбираться.

А однажды, примерно спустя три недели после поимки Мещерина, на пороге квартиры я увидела гостя, которого никогда, никогда не ожидала встретить.

В дверях стоял профессор Лебедев.

— Сергей Федорович? — оторопело произнесла я.

Настолько удивилась, что даже не посторонилась, чтобы пропустить его. После стрельбы на лекции я получила лишь одну формальную записку из университета. В ней справлялись о моем здоровье, но личной подписи не было, лишь обратный адрес.

Ничего хорошего я от Лебедева не ожидала, потому смотрела на него настороженно.

— Чем обязана визиту? — спросила прохладным голосом, по-прежнему держа профессора на пороге.

Некрасиво? Возможно. Но я оставляла себе шанс захлопнуть дверь прямо перед его носом, если вдруг он начнет с оскорблений.

И тогда Лебедев удивил меня во второй раз.

— Я пришел зарыть топор войны, Ольга Павловна, — как-то неловко хохотнул он и развел руками.

— Я с вами никогда не воевала, Сергей Федорович.

Проницательно на меня взглянув, он кивнул.

— Да. Тут вы правы. Я пришел с миром, мадам Воронцова. Впустите или продолжим здесь? — немного колюче поинтересовался он, и сразу же нахлынули воспоминания о нашем общении в стенах университета.

— Проходите, Сергей Федорович, — скрепя сердце посторонилась я.

На шум в прихожую выглянула Настасья, которая была занята на кухне и потому не подошла к двери, а также из гостиной показался Миша. После короткого обмена любезностями я увела Лебедева в кабинет и попросила подать нам чай.

— Итак, Сергей Федорович? — оставив дверь приоткрытой, я отошла от мужчины к окну и скрестила руки на груди.

Механически приняла закрытую позу, как привыкла делать в университете. Там я всегда защищалась.

— Как ваше здоровье? — спросил профессор, с любопытством осматриваясь.

Я сидела без работы, но столешница все равно была завалена записями и конспектами. Хотелось занять свободное время, и потому я взялась расписывать будущий курс. Который, наверное, никогда не начнется, но его создание помогало мне отвлечься.

— Все прекрасно, благодарю вас.

Усмешкой оценив холодность и лаконичность моего ответа, Лебедев положил на стул портфель и принялся что-то из него доставать. Я напряглась и метнулась выдвинуть верхний ящик стола. Уступив моим многочисленным просьбам, Александр отдал мне револьвер. Не знаю, почему, но первой мыслью было, что профессор принес оружие, чтобы доделать то, что не смог Мещерин.

Щеки покрылись жгучим румянцем, когда Лебедев достал из портфеля тонкую стопку страниц. Я же так и застыла с вытянутой рукой, распахнув ящик. Сглотнув, я выпрямилась и шагнула вперед, бедром задвинула его обратно и не без стыда взглянула на профессора, который протягивал листы и очень странно на меня смотрел.

— Что это?

— Ознакомьтесь, Ольга Павловна, — как-то тяжело вздохнул он.

Приказ о моем увольнении? Заключение о том, что я непригодна к преподаванию?.. Руки подрагивали, когда я взяла стопку и принялась ее листать. И уже через несколько секунд я поняла, что ошиблась в своих предположениях. На страницах была изложена теория, которой я пользовалась на лекциях. Сравнительная теория, когда один предмет мы изучали путем сопоставления с другими. Помню, как за подобное новшество я подверглась критике, а теперь держала в руках целую научную статью.

Подпись в самом конце меня не удивила. Наоборот, схлопнулся ларчик.

— Доцент Белкин, — вслух протянула я. — Зачем же вы мне принесли это, Сергей Федорович? — спросила, не сдержав горечи. — Написать вам рецензию?

Голос, кажется, дрожал, но мне было плевать.

К упреку Лебедев отнесся спокойно.

— Это же ваш труд, — сказал он.

— Откуда вам известно? — прищурилась я.

— Я читал заключение комиссии за подписью князя Мещерина. Вашему методу преподавания там было отведено несколько страниц, — желчно хмыкнул он.

Повисла неловкая тишина. Я смотрела на Лебедева, не понимая, чего он добивался. Что я стану жаловаться на судьбу? Ему? Что начну возмущаться и ругать Белкина, который украл мой метод, мои знания? Некого было винить, это я, как дурочка, обрадовалась единственному приветливому лицу и все разболтала доценту. Что же. Украденный интеллектуальный труд — последняя из моих бед в длинном списке.

— Алексей Николаевич пришел ко мне, чтобы получить рецензию для журнала перед публикацией. Он намерен посвятить ряд статей новому методу, — молчать и переглядываться Лебедеву надоело первому, и он заговорил.

— Счастлива за него, — я скривила губы.

— Скажите, Ольга Павловна, это правда, что говорят? Что князь Мещерин... — профессор замялся, не найдя подходящих слов.

Я устало вздохнула и энергично растерла ладонями лицо, попутно бросив взгляд на часы. Александр задерживался на службе, но уже вскоре должен был заглянуть на ужин. Хотелось бы выпроводить Лебедева до его прихода, тем более цель его визита по-прежнему оставалась неясной.

— Сергей Федорович, если вы пришли, чтобы что-то у меня узнать, то, боюсь, лишь напрасно потратили время.

Чуть склонив голову набок, Лебедев странно на меня посмотрел.

— Да нет, Ольга Павловна, я пришел повиниться. И принести свои извинения за то, как обошлись с вами в университете.

Моргнув несколько раз, я уставилась на него, не веря услышанному. Могли ли на фоне всех переживаний у меня развиться галлюцинации?..

— Что же вы глядите, как будто приведение повстречали? — как-то грустно пошутил профессор. — Я, конечно, обошелся с вами несправедливо, даже непорядочно, но все же не лишен совести, чтобы это признать.

— Признаться, я весьма удивлена, — стряхнув оторопь, выговорила я, наконец. — От кого не ожидала подобного услышать, так это от вас.

Прозвучало, наверное, грубо. Ну, что же. Лебедев заслужил.

Он и сам это понимал, потому что вновь усмехнулся, не выказав ни малейшей обиды.

— Так скажем, случай с князем Мещериным на многое помог мне взглянуть иначе.

— Вот как? — я изогнула бровь. — Что же, Сергей Федорович, к чему помнить былые обиды? Вместе нам с вами не работать больше, а зла на вас я никакого не держу.

— Статью доцента Белкина я отклонил, — сказал он, выслушав меня. — Ни в один приличный журнал ее не возьмет. А наработки решил вернуть вам — ваш труд, ваши знания. Так что оставьте их себе, — и подбородком указал на стопку листов.

Если бы я находилась в XXI веке, непременно начала бы подозревать, что стала невольной участницей розыгрыша, а все происходящее снимают на скрытую камеру. Вновь и вновь я всматривалась в лицо Лебедева, словно надеялась отыскать в его выражении или во взгляде ответы. Говорил ли он искренне? Или же пытался чего-то добиться для себя?

— Мы все ошибаемся, Ольга Павловна, — вновь заговорил Лебедев, потому что я молчала.

Ему по-настоящему удалось удивить меня, из головы вылетели все слова. Но и это был еще не конец.

— А что насчет преподавания, так ведь коли закрывается одна дверь, непременно открывается другая. Я знаю, что в Первопрестольной нынче обсуждают открытие еще одних Высших курсов для женщин, на пожертвования частных меценатов. Мог бы предоставить вам рекомендацию.

— Зачем вам это, Сергей Федорович? — я покачала головой. — Не могли же вы за несколько недель так сильно переосмыслить то, на чем стояли всю жизнь?

— Не мог, — он выдержал мой прямой, требовательный взгляд. — И смею вас заверить, едва ли переосмыслю их до конца жизни. Но это не мешает мне чувствовать перед вами вину не только за свои поступки, но — косвенно — и за других людей. И я пытаюсь в меру своих сил ее искупить.

Я медленно провела рукой по краю стола, коснулась стопки с украденной Белкиным статьей...

— Буду признательна вам за рекомендацию, — решив кое-что внутри себя, сказала негромко. — Но уже, верно, к осени. Занятия заканчиваются.

— Буду счастлив, если она придется вам кстати, — надо же, Лебедев умел искренне улыбаться. И эта улыбка необычно преображала его лицо. — Тогда отпишу подробности в письме, коли не возражаете. Не хотел бы вас нынче задерживать.

— Конечно, как вам угодно, — поспешила согласиться я, потому что устала выдерживать с ним политес.

Не могла выкинуть из памяти месяцы в университете, когда я терпела насмешки, словесные тычки, косые взгляды, а порой и оскорбления.

Мы распрощались, и я пошла проводить Лебедева, когда раздался стук в дверь, и Ростопчин показался в прихожей. Повисла неловкая тишина, как когда на пороге я увидела профессора. Мужчины удивленно смотрели друг на друга, явно не ожидая встретиться при подобных обстоятельствах. Пикантности ситуации добавлял огромный пушистый букет сирени в руках Александра.

— Какими судьбами, Сергей Федорович? — Ростопчин отмер первым.

Его тревожный взгляд скользнул по мне, глаза слегка потемнели, но затем он расслабился, увидев, что я в порядке.

— Да вот, справлялся о здоровье мадам Воронцовой, — хмыкнул Лебедев, весьма красноречиво смотря на собеседника. — А вы?

— Ольга Павловна— моя невеста, — отрезал тот.

— Поздравляю, — неуверенно отозвался профессор спустя длительное молчание. Новость требовала осмысления. — И желаю счастья.

— Всенепременно, всенепременно, — ласково улыбнулся Ростопчин и принялся теснить Лебедева из прихожей, всячески ускоряя его уход.

Когда за ним, наконец, захлопнулась дверь, я посмотрела на Александра и иронично изогнула брови.

— Невеста? Не припоминаю, чтобы вы просили моей руки.

В разговорах мы старались не касаться этого щекотливого момента. Что его обсуждать? Одно расстройство.

Ростопчин на миг замер. Его глаза вспыхнули, как от внутреннего толчка. Он не стал оправдываться, не стал отшучиваться — вместо этого шагнул ближе и… опустился на одно колено.

Сердце ударило где-то в горле. Я машинально отступила на шаг, едва не задев дверной косяк.

— Позвольте мне исправить эту оплошность, — сказал он низким, почти хриплым голосом. — Я получил ее согласие. Сегодня утром. Никаких преград, Оля. Никаких больше «но».

Из внутреннего кармана сюртука он достал маленькую, обтянутую бархатом коробочку, и раскрыл. Внутри на подушечке цвета вина лежало кольцо с тонким витым ободком и единственным камнем — крупным, прозрачным, с голубым отблеском. Аквамарин? Или сапфир, светлый, почти как слеза.

— Это принадлежало моей бабушке, — он поднял на меня глаза. — Я люблю вас. Я хочу прожить рядом с вами все, что мне отпущено. Составите ли вы мое счастье, Оля?

В груди что-то заплясало, обожгло изнутри, и в горле стало тесно. На мгновение я перестала дышать. Я сделала шаг и просто протянула руку.

— Это «да»? — выдохнул он.

— Это «да», — шепнула я.

Александр не стал вставать сразу. Он лишь наклонился вперед, взял мою ладонь обеими руками и коснулся ее губами. Так трепетно, что я едва не разрыдалась. А потом — надел кольцо. И оно село, как будто было выточено именно для меня.

Я не помню, как оказалась в его объятиях. Он прижал меня к себе так, будто хотел защитить от всего мира. А я позволила — впервые позволила — быть слабой. Быть женщиной, которую любят.

Но когда мы закончили целоваться, и восстановила сбившееся дыхание, я серьезно посмотрела на своего теперь уже жениха.

— Как вам удалось?

— Мы могли бы перейти на «ты», — шутливо нахмурился он. — А удалось просто. Маменька не пережила бы публичного скандала, для нее репутация Ростопчиных — превыше всего. Поэтому я ей пригрозил.

— Пригрозил?..

— Не горжусь совершенно, — Александр слегка помрачнел. — Но выбора она мне не оставила, а ждать годы я не хотел.

— Чем же вы... ты ей пригрозил?

Он скривился и отвернулся на секунду — жест непроизвольный, но очень человеческий. А затем снова посмотрел прямо.

— У нашей семьи есть немало скелетов в шкафу. Так что выбор у меня был. Не будет об этом больше, хорошо? Хотя бы не в такой день, — сказал он, беря мои руки в свои.

— Конечно, — согласилась я, решив, что однажды выпытаю, как ему удалось усмирить мадам Ростопчину.

Но пока я смотрела на него и чувствовала, как поднимается в груди нечто необъятное — не гордость, нет. Благодарность? Восхищение? Любовь?..

Я прижалась лбом к его щеке.

— Но я хочу долгую помолвку и ухаживания, — сказала с лукавством. — За три недели вы девушку под венец не отведете! — и шутливо хлопнула его по груди.

— Готов поспорить, что ты сдашься уже к августу, — с азартом подходил он.

— Еще посмотрим!