Вторая жизнь профессора-попаданки

Глава 6

Рука дернулась отвесить зарвавшемуся щенку пощечину, но я сдержалась. Довольно для одного дня того, что мои эмоции увидел Лебедев.

— Выбирайте выражения, Алексей Львович, — вскинув бровь, холодно произнесла я. — Чтобы потом отцу не приходилось за вас краснеть и приносить извинения.

Юноша вздрогнул и отшатнулся, словно я и впрямь его ударила. Он прищурил глаза, его ноздри раздувались от гнева, который он не мог контролировать и сдерживать.

— Вы... — прошипел, — вы...

— Ольга Павловна, у вас все хорошо?

От оскорбления, что готовилось сорваться с уст Оболенского-младшего, его спас вовремя подоспевший доцент Белкин. Перед профессором-мужчиной мальчишка уже был не столь дерзок и не посмел открыто грубить.

— Целая армия поклонников у вас, Ольга Павловна, — юноша притворно покачал головой и цокнул языком, — жаль, с преподаванием дела не так ладятся.

Он говорил намеренно тихо, чтобы не услышал Белкин, остановившийся в нескольких шагах от нас.

— Подите прочь, — брезгливо процедила я, смерив Оболенского-младшего взглядом. — Мне стыдно за вас.

Договорив, я повернулась к нему спиной и все внимание сосредоточила на Алексее Николаевиче.

— Все хорошо, Ольга Павловна? — повторил он.

Над затылком я все еще слышала недовольное пыхтение заносчивого мальчишки, но заставила себя кивнуть.

— Да, Алексей Николаевич.

Нарочито громко фыркнув, Оболенский-младший стремительно отошел, и мы остались вдвоем. Белкин бросил быстрый взгляд на доску, на которой красовалось мое имя, и вновь посмотрел на меня.

— За что он так с вами, Ольга Павловна? — спросил, подразумевая, очевидно, Лебедева.

— Издержки профессии, Алексей Николаевич, — я уклонилась от ответа.

Не хотела об этом говорить.

— А я искал вас в аудитории, — чуть смущенно признался он и нервным движением потер очки. — Но не нашел. Зато увидел на доске таблицу...

— Ох, я совсем забыла ее стереть. Очень суматошный выдался день.

— Очень хорошо, что забыли! — он оживился. — Признаться, я был поражен. Никогда прежде не встречал такую форму изложения материала.

— Да? — я повела плечами, притворившись, что удивлена. — Это очень удобно и наглядно, сразу видны отличия и схожести.

— Да-да, — воодушевленно закивал он, теребя манжеты сюртука. — Вот и я сразу же это отметил, с первого взгляда. Блестящая идея, Ольга Павловна!

Я почувствовала, как щеки тронул легкий румянец, а Белкин посмотрел на меня с затаенной надеждой.

— Быть может... если это не покажется вам слишком наглым, и у вас есть время... быть может, я мог бы пригласить вас на чашку чая, а вы бы поподробнее рассказали о новом методе? Вернее сказать, вы можете говорить, о чем желаете... я бы просто выпил с вами чая...

Под конец я испытала к нему острую жалость: он едва не начал заикаться и выглядел очень, очень смущенным. По правде, настроения пить чай не было совершенно. Перед глазами стояли строки моего выговора, в ушах звучали ядовитые слова Лебедева, но...

Доцент Белкин был единственной душой в стенах Университета, с кем я могла поговорить.

Поэтому я согласилась, кивнув, и мягко дотронулась ладонью в перчатке до его локтя.

— Конечно, Алексей Николаевич. С удовольствием.

Он просиял, и я умилилась.

Белкин отвел меня в чайную рядом со зданием Университета. Обеденный час уже закончился, студенты разошлись после лекций, и за столиками кроме нас едва набралось десять человек. Мы поговорили немного о преподавании, я поделилась с ним, в чем заключается сравнительный подход к изучению истории и юриспруденции, а потом я больше слушала Алексея Николаевича и задавала вопросы, чем рассказывала о себе, ведь это была очень и очень шаткая почва.

Так я узнала, что доцент Белкин был из семьи, далекой от академических успехов, и всего, что имел, добился своим трудом. После реального училища несколько лет он трудился на трех работах, чтобы помогать родителям и накопить на гимназию. Затем точно так же работал перед поступлением в университет, а путь до профессора занял у него в общей сложности пятнадцать лет.

— И вот мне сорок, а я по-прежнему не женат, — печально закончил он свой рассказ.

И мне пришлось срочно переводить беседу в другое русло, потому что мы вновь ступили на опасную почву.

Как настоящий джентльмен, Белкин вызвался сопроводить меня до дома.

Уже прощаясь с ним возле подъезда, я подняла взгляд на окна своей квартиры и увидела Настасью, которая подглядывала за нами без всякого стеснения. Когда я поднялась на этаж, кухарка уже встречала меня в дверях.

— С кем вы там любезничали, барыня? — спросила она еще до того, как сняла с меня накидку и шаль.

— Не твоего ума дело, — отрезала я строго.

— Гол как сокол, — но Настасью так легко было не пронять. — Пальтишко плюгавенькое, с чужого плеча, обувка тоже бедненькая. От таких добра не жди!

Я закатила глаза, проходя в гостиную.

— Ты бы лучше в печь смотрела, Настасья, а не в окна, — бросила я через плечо.

— А я и туда, и туда, — бодро отозвалась она, ступая за мной. — А таких мужичков мы знаем, видали немало! Присосется как клещ поганый, потом не оторвешь!

— Замолчи, Настасья, — уже рассерженнее произнесла я. — Доцент Белкин — милейший, безобиднейший человек.

— Ага-ага, — хмыкнула она. — И без гроша за душой.

В который раз я махнула на ее причитания рукой и ушла в кабинет. Нужно было готовиться к занятиям и лекциям.

На следующий день в Университете меня встретила вся та же запись о выговоре. Обычно их стирали спустя сутки, но мой случай был особым. Сергей Федорович упивался своей подлостью и местью.

Я прошла мимо доски, как мимо пустого места, пообещав себе, что она больше не сможет поколебать мое спокойствие.

А вот в аудитории меня ждал гораздо более приятный сюрприз. Две новых ученицы! И так быстро, я и надеяться не могла! Девушки оказались подругами. Они поведали, как сильно обрадовались, получив мое письмо, и сразу же поспешили на занятия.

Отец одной из них служил в министерстве образования — вот и нашелся ответ на вопрос, кто поспособствовал скорейшему получению Лебедева запроса о расходовании средств.

Теперь я могла с гордостью сказать, что мои курсы посещают целых пять слушательниц. И тогда я еще не знала, что к концу недели их станет уже одиннадцать, а это вам не шутки!

Восемь девушек поспешили присоединиться к занятиям, как только получили письма. Я оказалась права: интерес к курсам был!

Но едва не затух под умелым «руководством» Сергея Федоровича Лебедева.

Теперь же я смотрела вперед с куда большим оптимизмом и с нетерпением ждала наступления новой недели.

Что принесет мне понедельник? Быть может, новых учениц? Или же с Лебедева спросят за скотское отношение к поданным на мой курс заявлениям?..

Оказалось, не то и не другое.

Понедельник принес проблемы.

— Допрыгались, милочка!

Утром, едва я перешагнула порог аудитории, меня встретил злобный шепот Лебедева.

В университете и впрямь ожидалась проверка. Только не в отношении него.

А меня.

Высшая императорская комиссия под председательством князя Мещерина должна будет определить, имею ли я право преподавать...

Но даже эта новость была цветочками по сравнению с другой.

В состав комиссии входил человек из прошлого, который был способен разрушить мою жизнь до основания.

Выдать все мои секреты.

Рассказать, что я — вовсе не та, за кого себя выдаю.

Потом я услышала его имя и с трудом устояла на ногах: Тайный советник Александр Николаевич Ростопчин.

Тот самый, о котором говорили в салоне княгини Хованской!

Он обратился ко мне.

— Так это вы?..

А у меня перед глазами пронеслось, как мы встретились впервые. Три года назад. Спустя неделю после того, как я очнулась в лечебнице с пробитой головой.

Встретились в городском полицейском управлении.

И оба — на скамье подозрительных личностей.

Три года назад, полицейское управление города N-ска

Я сидела на жесткой скамье у стены, стараясь не дрожать. Воздух был спертым, пахло табаком, сыростью и тоской.

В полицейском управлении я оказалась после того, как меня выставили из лечебницы. Сестры милосердия передали меня служащим порядка с рук на руки: за отсутствие документов и неумение внятно объяснить, кто я и откуда. И еще из-за раны на голове, которая чудом не оказалась смертельной.

Меня записали в подозрительные личности. Они думали, я могла быть беглой преступницей, воровкой, кем угодно.

Я смотрела в пол, пытаясь придумать разумное объяснение для полиции, когда услышала рядом чей-то голос.

— Кто у вас здесь? Муж, жених?

Я повернулась.

На соседней скамье сидел мужчина лет тридцати-тридцати пяти. Одет он был скромно — поношенный сюртук, видавшие виды ботинки, но что-то в нем насторожило меня и заставило напрячься. Он отличался от всех тех, кого я встретила за недолгое время пребывания в этом мире.

— Никто, — ответила коротко, но, помедлив, решила добавить. — Я сама.

— Сами? — хохотнул он. — Неужто вы воровка, мадемуазель?

— Я не знаю, — честный ответ вылетел изо рта, прежде чем я успела его хорошенько обдумать.

Я была очень небрежна в первое время здесь. Наверное потому, что долго не могла поверить в реальность происходящего. Все надеялась, что это какая-то игра, сбой в Матрице, и я скоро вернусь. Вот и позволяла себе... всякое.

Потом я научилась тщательно следить за словами и контролировать каждое, но исправлять некоторые вещи было уже поздно.

Мужчина повел бровью, будто всерьез заинтересовался. У него были темные, внимательные глаза с насмешливым прищуром. Он слишком спокойно сидел и слишком уверенно себя вел, что совсем не вязалось с местом, в котором мы оба оказались.

— Не знаете, воровка вы или нет? — протянул он. — Дерзко. И весьма интересно. Обычно человек точно уверен, что он не брал чужого.

Я резко втянула воздух и с досадой отвернулась от него, поскольку разговор заставлял меня нервничать, а я уже была на грани своих сил.

Но странный случайный незнакомец не унимался.

— За что вас задержали? — спросил он небрежно, почти лениво. — Только не говорите, что за красоту.

Половину моей головы покрывала наложенная в лечебнице повязка. Выглядела я так, словно поднялась вчера со смертного одра, и в какой-то степени это было правдой. Назвать меня красивой мог только слепец, а слепцом мужчина не был. Он просто насмешничал и издевался.

— Меня не задержали, — сварливо пробормотала я в ответ, — я не помню, кто я такая. Наверное, из-за удара по голове, — и выразительно указала на свою повязку. — Из лечебницы меня привезли прямо сюда.

— Вы не помните, кто вы такая? — его брови поползли наверх. — Сколько вы пролежали в лечебнице? У вас нет родни? Ни мужа, ни матери с отцом?

Его вопросы были слишком назойливыми, а еще он ковырял свежую рану: потому что о своем новом теле и ее прошлом я не знала ничего! И только и делала, что думала, думала, думала об этом с момента, как открыла глаза.

— А сами-то вы кто такой? — недружелюбно спросила я.

Он небрежно пожал плечами и отмахнулся.

— Я? Я, можно сказать, ученый. Исследователь.

— И что же вы изучаете? — теперь уже с откровенной насмешкой говорила я.

А вот его короткий ответ обжег меня.

— Людей, — сказал он и прямым взглядом посмотрел мне в глаза. — И, мадемуазель, как ученый я нахожу ваш случай весьма занятным. Не каждый день в полицейском управлении появляется женщина, говорящая, как выпускница пансиона, в больничной повязке и с потерей памяти.

Я с досадой скривилась.

— На вашем месте я бы выдумал историю получше, — фыркнув, добил меня незнакомец.

— Я ничего не выдумывала. Я правда не помню!

— Тогда вспоминайте побыстрее, пока вас снова не упекли в лечебницу. На сей раз — для душевнобольных.

— Что?! — я резко повернулась к нему и поморщилась от боли, прострелившей голову.

Я физически почувствовала, как от лица отлила вся кровь, как оно стало белее молока. Губы задрожали, зуб не попадал на зуб, и я едва могла связно говорить.

— Чему вы удивляетесь? — в его взгляде мелькнуло что-то странное, но тотчас погасло. — А куда по-вашему определят женщину, которая не в себе?

— Но я в себе!

— Это вы докажите им, — небрежный кивок на закрытую дверь, ведущую в помещение, где скрылись полицейские. — А потом попробуйте доказать мировому судье.

— Замолчите! — потребовала я в отчаянии и закрыла уши. — Зачем вам нужно быть таким жестоким?!

Я смотрела на незнакомца во все глаза и с каждой секундой понимала, что он — не тот, за кого себя выдает. Ни потрепанный сюртук с сальными рукавами, ни поношенные ботинки, просившие каши, не могли скрыть его природу. Его личность. Его нутро.

Незнакомец молчал, и это молчание было громче всех его насмешек.

— Жестоким? — медленно, по слогам переспросил он наконец. — Нет, мадемуазель. Это — не жестокость. Это сухие факты. То, что вас ждет.

Я опустила руки, чувствуя, как колотится сердце. Меня затопила злость, тревога, страх — все сразу.

Он же продолжал говорить тем же скучным тоном.

— Вы — невесть откуда взявшаяся барышня без имени, без семьи, без документов, с туманной историей и, к тому же, в неустойчивом состоянии. Мой вам совет...

Он не успел договорить: из двери буквально вылетел бледный, заикающийся полицейский. Встретился взглядом с моим собеседником и побледнел еще больше.

— Г-г-г-господин Р-р-остоп...

— Тише! — и оказался перебит уже незнакомцем.

Тот скривился словно от зубной боли и встал.

— Говорите что хотели, — приказал — приказал!!! — полицейскому, который был уже не просто белым как сметана, а серым как пепел.

— Мы п-п-приносим из-из-извинения... П-п-простите Христа ради, сплоховали мы! Вы свободны, г-г-господин Ростоп… — поспешно выпалил бедняга, вновь забывшись.

Мужчина, который с каждой секундой делался все страннее и страннее, хмыкнул и иронично вскинул брови.

— А вы с первого раза не понимаете, да? — потом махнул рукой и небрежным жестом оправил сюртук.

Полицейский тут же угодливо отскочил в сторону и открыл ему дверь.

Я сидела на лавке, вжавшись худыми лопатками в стену, и не могла понять, во сне это все или наяву.

Но прежде чем шагнуть к двери, незнакомец на секунду задержался возле меня

— Мой вам добрый совет, — сказал он очень тихо, чтобы не услышал никто, — придумайте себе прошлое. Пока его не придумал за вас кто-то другой.

И он ушел, оставив меня на той скамье — бледную, дрожащую, невероятно одинокую.

И впервые за все время с того самого момента, как я очнулась в этом чужом мире, я по-настоящему испугалась.

Потому что он вдруг перестал мне казаться сбоем в Матрице.

И вот спустя три года мужчина в засаленном сюртуке, с которым я говорила в полицейском управлении города N-ска, стоял передо мной во всем своем сиятельном великолепии.

Тайный советник Александр Николаевич Ростопчин.

Любитель пощекотать себе нервишки.

Любитель переодеваться в одежду победнее, гулять под маской инкогнито по злачным районам.

Пристальный взгляд Тайного советника Ростопчина заставлял сердце падать в пятки при каждом ударе.

Я узнала его сразу. Наверное, даже если бы я захотела, я не смогла бы забыть ту встречу. И того странного мужчину.

Ведь его совет в итоге спас мне жизнь. И позволил стать в этом мире той, кем я стала.

... а еще этот же совет привел меня на то самое место, на котором я стояла, снедаемая цепким взором Ростопчина.

Мне казалось, время замедлило свой ход. Прошло несколько секунд, но они ощущались вечностью. За мгновение у меня перед глазами успело промелькнуть воспоминание о нашей встрече. Я успела почувствовать дрожь и озноб, а затем — горячую волну, что поднялась из живота и прошлась по ребрам, рукам и плечам. Я успела разглядеть Ростопчина в мельчайших деталях: темно-карие глаза, темные волосы, чисто выбритое лицо — иного не полагалось по службе. Нос с горбинкой — странно, как будто бы три года назад ее еще не было, неужели ломал?.. На виске, чуть ниже линии роста волос — тонкая нить старого шрама.

Строгий, даже слишком сдержанный черный сюртук, туго накрахмаленная рубашка, серый жилет.

Глаза выделялись на его лице ярче всего. Благодаря взгляду. С характерным прищуром, чуть насмешливому, чуть ленивому, но неизменно внимательному.

От него мне становилось не по себе.

— Так это вы мадам Воронцова?

Я моргнула, и мгновение, что тянулось вечность, оборвалось.

Ростопчин договорил, но облегчения это не принесло. Внутри я чувствовала себя натянутой струной: только тронь, и она сразу же лопнет. Ладони были ледяными, словно я держала в руках снежок. Я должна была что-то ответить, но боялась, что голос подведет меня, дрогнет. Выдаст.

— Прошу прощения, не имела чести быть вам представленной?.. — я опустила взгляд и представила, что говорю с рисунком на дубовом паркете.

Прошло три года, это немалый срок. Я запомнила его в силу субъективных причин, не могла не запомнить. И это совсем не означало, что наша встреча хоть как-то отпечаталась в его памяти. Сколько таких было за прошедшее время? Если правдивы были слухи, Ростопчин любил эпатировать. Уверена, казусов и курьезных ситуаций у него хватало с избытком, и нет ни малейшего повода ему было запоминать странную девицу на скамье полицейского управления города N-ска.

Если только...

Ледяная рука страха вновь сковала горло.

— Перед вами, Ольга Павловна, Его превосходительство Тайный советник Александр Николаевич Ростопчин, — вмешавшийся в нашу неловкую беседу Лебедев удивительным образом мне помог.

На Сергея Федоровича у меня давно выработался условный рефлекс. Едва звучал его голос, и я как гончая собака, делала стойку. Где-то опасность, где-то угроза. Я должна быть настороже, наготове, я должна себя контролировать и защищать.

Благодаря Лебедеву я взяла себя в руки и смогла обуять поселившийся в душе страх.

— Рада знакомству, Ваше превосходительство, — ровным голосом сообщила я вновь узору на паркете, так и не взглянув на Ростопчина.

Нужно было как можно скорее увести беседу в другое русло. И потому я заставила себя отвернуться от Тайного советника и посмотреть на человека куда более мне неприятного.

Князя Мещерина.

Немало гадостных пасквилей его авторства, посвященных непригодности женщин учить и учиться, я прочитала за прошедший год.

— Ваше Сиятельство, — поджав губы, я посмотрела на Мещерина.

Его взгляд... О, с чем бы я могла сравнить его взгляд? С тем, как смотрят на говорящую жабу, быть может?.. Даже тонкие усики на его тучном лице гадливо дрогнули.

— Мадам Воронцова.

Князь едва заметно мне кивнул. Занятно, как у него шея не переломилась... Таким натужным выглядел его жест.

За спинами Мещерина и Ростопчина стояло еще трое мужчин. Никто не спешил мне представлять их, а я сама решила, что не стану спрашивать. Не мое дело. Деятельность этой комиссии мне совершенно неинтересна.

— Доброго дня, господа, — сказала я, не глядя ни на кого и одновременно смотря на всех.

А затем развернулась и пошла по коридору прочь от них. Сначала за моей спиной стояла густая, напряженная тишина, которую в конце все же прорезал ошеломленный голос Лебедева.

— Ольга Павловна? Куда же вы?!

Позвал он громко, и я едва не сбилась с шага. Я ведь шла и считала свои шаги: вот один, второй, третий. Главное — не упасть, Оля, главное — не упасть, и держи спину прямой. Прямой, как палка! Они смотрят на тебя, Оля, не смей шататься.

Окрик Лебедева чуть выбил меня из колеи. Я остановилась, дала себе время выдохнуть и медленно повернулась полубоком к мужчинам.

— У меня лекции, Сергей Федорович. Вот-вот начнутся, — небрежно, легко пожала плечами.

Я не могла позволить себе усмешку, но вытянувшееся лицо Лебедева меня позабавило.

А чего он ожидал? Что я буду стоять и трястись в окружении сиятельных господ, что пришли по мою душу?

Во-первых, никто из них не задал мне ни единого вопроса — кроме Ростопчина.

Никак не обратился, не сообщил, что комиссия будет проверять именно меня.

И, конечно же, я сочла себя вольной уйти.

А, во-вторых, я хотела сбежать от Ростопчина, оказаться от него как можно дальше.

— Но у господ могут быть к вам вопросы... — не слишком убедительно произнес Лебедев.

Он оглянулся на князя и Тайного советника, ища поддержку, но оба молчали. А я сделала себе зарубку, что именно им отводится решающая роль в комиссии. Впрочем, это было понятно сразу.

А мужчины промолчали. Затем Мещерин склонился и что-то прошептал Лебедеву на ухо, кивком указав на дверь аудитории. Ростопчин прислушивался к их разговору, но смотреть продолжал лишь на меня.

— Вы знаете, в какой аудитории меня найти, Сергей Федорович, — твердо сказала я. — Доброго дня, господа.

Развернулась и вновь застучала каблучками по коридору.

А в голове вертелась только одна мысль: да, Ростопчин среди тысячи встреч мог не запомнить девчонку в полицейском управлении города N-ска.

Но девчонку, за которую он попросил, которую выпустили благодаря его вмешательству, не запомнить было гораздо, гораздо сложнее.

В аудитории меня дожидались уже одиннадцать приятных слушательниц. В очередной раз я прошлась взглядом по скудной обстановке и усмехнулась. Интересно, останутся ли члены комиссии довольны? Или укажут, что следовало отправить нас в подвал?..

— Добрый день, дамы, — произнесла я и поднялась к кафедре. — Сегодня на лекции возможны гости. Прошу отнестись к этому с пониманием.

Я предполагала, что кто-то всё же не утерпит и вторгнется ко мне на занятия, и хотела подготовить к этому учениц.

— Какие гости, мадам Воронцова?

— В университет направлена комиссия, которой поручено проверить качество обучения, — дипломатично отозвалась я.

— Только нашего? — Зинаида, которая по-прежнему отсиживалась за дальней партой, сверкнула дерзким взглядом. — Или юношей это тоже касается?

— Не могу знать, — соврала я.

За прошедшее время мне так и не удалось с ней поговорить. Девица сбегала после окончания занятий, а я не хотела привлекать лишнего внимания и потому не могла во всеуслышание попросить ее задержаться.

— И довольно уделять внимание тому, что нас не касается. Вернемся к теме занятия. Сегодня мы с вами будем обсуждать основополагающее право — право собственности.

— Которое у нас отсутствует! — Зинаида вновь заговорила.

Пришлось отложить в сторону записи и строго на нее посмотреть.

— Зинаида Сергеевна, прерывать лектора без поднятой руки — неприлично.

— Не желаете ли что-то сказать по существу, мадам?

Кажется, кто-то сегодня явно встал не с той ноги.

Княжна Софья, брезгливо поджав губы, повернулась и одарила Зинаиду неодобрительным взглядом. Некоторые девушки также на нее зашикали, другие же с интересом посмотрели на меня.

— Если бы вы дослушали до конца, а не перебивали меня, то узнали бы, что право собственности работает и для женщин.

— Это жалкие подачки с барского плеча! — она взвилась на ноги, раззадоренная и напряженная. — Такие же, как у крестьян, которых обманули...

— Так, так, так.

Конечно же. Я проглотила и длинный вздох, и ругательства и повернулась к распахнутой двери. В коридоре стояли Лебедев и Ростопчин. Единственная хорошая новость заключалась в том, что не было князя Мещерина. Впрочем, уверена, ему передадут.

— Какая интересная дискуссия, — обрадовался Сергей Федорович, как радуется хищник, почуявший добычу. — И о каких же крестьянах рассуждала эта юная барышня?

— Я не барышня, — вскинулась Зинаида, и мне захотелось ее придушить.

Я моментально шагнула вперед, перехватывая инициативу.

— О французских, Сергей Федорович.

Лебедев прищурился:

— О французских, значит?

— Конечно, — кивнула я с невинной улыбкой. — Мы же в рамках сравнительного правоведения работаем. Чуть раньше у нас был обзор прусских аграрных реформ, до этого — английской. Разнообразие систем позволяет студенткам лучше понимать особенности отечественного законодательства.

Я говорила, а сама представляю, как убиваю Зинаиду.

Ростопчин вскинул брови, но ничего не сказал. Он не участвовал в этом странном диалоге, но вид у него был весьма красноречивый.

— Насколько я могу судить, у нас здесь российский Университет, и слушательниц вы должны учить тому, как устроено Российское государство, — Лебедев чуть не плевался взбесившись.

— Конечно, Сергей Федорович. Но я применяю несколько методов, и…

— А надобно применять те, что дозволены, — перебил он меня.

— Учту на будущее, — сухо пообещала я, стерев с лица улыбку.

Лебедев перекатился с пятки на носок и обратно, буравя меня недовольным взглядом. Ростопчин осматривал аудиторию, особенно задержался он на щербатой доске и стесненных рядах парт. Его губы скривились в полуулыбке.

— Вижу, что и впрямь есть некая стесненность в средствах, — заметил он светски. — Это помещение знавало и лучшие дни.

Реплика прозвучала нейтрально, но Лебедев будто бы насторожился. Он покосился на Тайного советника Ростопчина, но тот больше ничего не добавил. А вот профессор и вовсе сказала нечто странное.

— Что же, Александр Николаевич, коли я удовлетворил ваше любопытство, извольте пройти дальше по коридору, в другие аудитории.

Ростопчин дернул губами, но покладисто кивнул.

— Доброго дня, дамы, — пожелал всем нам одновременно и откланялся.

Лебедев еще раз зло на меня посмотрел на прощание и вылетел следом.

И какое же любопытство хотел удовлетворить Ростопчин?..

Но подумать я об этом не смогла. Едва дверь закрылась, Зинаида вновь заговорила.

— Это было трусливо, Ольга Павловна.

— Это было дипломатично, — поправила я. — А дипломатия — это тоже форма выживания. Особенно для женщин. Подумайте об этом на досуге.

Зинаида вскинулась снова, но ее перебила княжна Софья, которой наша революционерка стояла поперек горла с первой лекции.

— Да помолчите вы уже наконец, пока нас прямо сегодня не разогнали. Или вы мыслите, Тайный советник в университете с какой-то иной целью появился?..

И это они еще не знают о князе Мещерине...

Я тряхнула головой, пытаясь — в какой уже раз — сосредоточиться на лекции. И постучала ладонью по кафедре, привлекая всеобщее внимание, пока урезоненная Зинаида с недовольным сопением устраивалась за партой.

— Итак, право собственности. Кто может ответить, из чего оно состоит?..

Терять мне уже было нечего, и потому после лекции я громко окликнула Зинаиду, попросив задержаться. Пока остальные слушательницы выходили из аудитории, окидывая нас удивленными взглядами, я молчала, но как только за последней закрылась дверь, обернулась к девушке, которая пыталась сохранить невозмутимый и даже немного дерзкий вид.

Она стояла чуть поодаль, на самом верхнем ряду парт, скрестив на груди руки, и смотрела на меня прям в упор, показывая, что не намерена оправдываться.

Но мне не нужны были ни ее оправдания, ни ее извинения. Мне нужно, чтобы она прикусила на лекциях свой острый язык.

— Зачем вы устроили это сегодня? — спросила я холодно, спустившись с кафедры вниз и прислонившись к ней спиной.

— Я лишь задавала вопросы, Ольга Павловна, — небрежно отозвалась Зинаида.

— Именно сегодня. После того как я объявила, что в университет прибыла комиссия, — я усмехнулась и изогнула одну бровь.

Зинаида, очевидно, держала меня за дуру.

Она промолчала, только плотнее прижала к груди скрещенные руки.

— Это была очень глупая провокация, и впредь я не потерплю подобное на своих лекциях.

— Вы меня выгоните? — опешила она и шагнула вперед, со свистом втянув носом воздух. — Я ходила на ваши лекции с первого дня!

— И я очень это ценю, — здесь я не покривила душой. — Но лекции должны оставаться лекциями, и мои занятия — это не платформа для высказывания ваших политических взглядов.

— Как я могла так ошибиться в вас! — меня окатило волной презрения от Зинаиды.

Она даже задрожала, не в силах справиться с обуявшими ее чувствами. Незаметно для нее я подавила усталый вздох. Глупая девочка, которая даже не представляет, какое будущее может ее ждать… Но я-то знала.

— Да, — безжалостно произнесла я, — впредь вам стоит десять раз подумать, кому вы передаете записки. Иначе однажды окажетесь в жандармерии, а затем — на скамье подсудимых.

Зинаида отшатнулась задохнувшись. Жгучей, черной злостью загорелся ее взгляд.

— Как... как вы смеете? — прошипела она уничижительно. — Я... я доверилась вам…

— Напрасно, — отрезала я скрепя сердце. — Вам пора взрослеть и понимать, что у ваших действий могут быть последствия. Будь то выступление на лекциях или передача компрометирующих записок.

— Вы такая же, как они все! — взъярилась Зинаида. — Я думала, что вы другая! Прогрессивная, мыслящая… а вы! — она стиснула в отчаянии кулаки, подавшись вперед, словно хотела ударить меня через все расстояние, что пролегало между нами.

Я холодно изогнула бровь

— Испугались какой-то жалкой комиссии, сразу же заблеяли подобно овце!

— Довольно, — жестко осекла я зарвавшуюся девицу. — Довольно, пока вы не наговорили вещей, о которых потом пожалеете.

— Я никогда не жалею о том, что говорю! Потому что говорю, как чувствую! — выплюнула она.

— Напрасно, — на этот раз я не стала скрывать тяжелый вздох. — Иногда стоит прежде думать.

— Вы! Вы! — Зинаида захлебнулась злостью.

Мгновение испепеляла меня взглядом, затем тряхнула коротко остриженными кудрями и вылетела из аудитории, хлопнув дверью так, что на пол рухнул кусочек покрытия стены.

Едва оставшись одна, я опустила плечи и обхватила себя ладонями. Короткий разговор с Зинаидой вымотал меня, и я чувствовала только опустошение. Возможно, следовало повести себя иначе. Быть с ней мягче... но после утренних известий у меня не осталось ни сил, ни терпения. Да и едва ли это помогло... Зинаида, очевидно, была увлечена своими идеями, в чем бы они ни заключались, и не видела ничего вокруг. И не прислушалась бы ни к одному аргументу, какими бы разумными они ни были.

Горькое понимание приходит только с опытом, я это прекрасно знала.

А сейчас я не должна была пытаться спасти Зинаиду, я должна была сосредоточиться на всех своих слушательницах. Если она больше не вернется, мне будет очень жаль, но у меня полно гораздо более насущных проблем.

Ростопчин, например, — мозг угодливо подлил масла в огонь.

Я усмехнулась.

Узнал или нет?.. Узнал или нет?..

Похоже, этот вопрос станет преследовать меня постоянно.

И кто так быстро организовал и направил в университет комиссию? Лебедев утверждал, что проверять будут меня, но он мог и солгать. Он не был человеком высоких нравственных ориентиров, а меня невзлюбил с первого дня, так что... Все было возможно.

Князь Мещерин слыл известным женоненавистником, это единственное, в чем я была уверена. Он точно не был на моей стороне, как и на стороне всех девушек, кто желал учиться. Но остальные… Тайный советник — темная лошадка.

Я усмехнулась. Практически каламбур.

Нужно было выяснить, кто стоит за комиссией. И кто в нее входит помимо тех, кого я знала. И узнала. Да, начну с этого и буду действовать постепенно. Не существовало лучшего способа, чтобы справляться с проблемами. Шаг за шагом, шажок за шажком.

Когда я вышла из аудитории, здание практически опустело. Как правило, лекции шли до трех часов после полудня, а потом студентов отпускали по домам. Вечерних занятий еще не было, потому сейчас здесь было так тихо. Солнце проникало в коридор сквозь небольшие прямоугольные окна под потолком, и благодаря косым лучам я заметила, как в воздухе вращались обычно невидимые глазу песчинки пыли.

Никто не поджидал меня в коридоре, и потому я отправилась домой. Сперва решила прогуляться вдоль гранитной набережной, любуясь Петербургом в погожий день, а после взяла извозчика.

Встретившая меня у дверей Настасья указала на доставленную чуть ранее записку. Я открыла ее и даже не удивилась: светлейшая княгиня Хованская приглашала меня на церковную службу в воскресенье, а после — на чай в узком кругу. Кажется, слухи о комиссии в стенах университета распространялись по городу со скоростью пожара, и к вечеру о ней говорили уже во всех гостиных.

Я не успела переодеться в домашнее платье, когда услышала громкий, отчаянный стук в дверь. Кто-то барабанил в нее снаружи, и я оказалась в прихожей даже быстрее Настасьи.

В тамбуре стоял взмыленный, перепуганный Миша с огромными глазами по пять копеек. У него носом шла кровь, а один глаз уже заплыл от удара.

— Барыня! — мальчишка вцепился мне в юбку, чего никогда не делал прежде. — Барыня, там папка мамку убивает!

От парадной лестницы послышался громкий топот и сердитое сопение, а спустя мгновение перед дверью квартиры вырос наш швейцар Степан.

— Ах ты прохвост эдакий! — воскликнул он и, раскинув ручищи, бросился ловить мальчика. — Господам покою не даешь, а ну как я тебе задам!

— Барыня! — заверещал Миша и еще крепче вцепился в меня.

— Отпусти барыню, стервец! — с кухни как раз подоспела Настасья.

— А ну замолчите все немедля! — я также повысила голос и даже притопнула, чтобы до всех лучше дошло.

Степан и Настасья послушно застыли, а склонилась к Мише и обхватила его руками за плечи.

— Где твой отец?

— Так тут же, внизу, в подвале мы живем, — мгновенно отозвался он.

Я подняла взгляд на мощную, крепкую фигуру швейцара. Решение пришло в голову безотлагательно.

— Настасья, живо беги к городовому, скажи, что мужик бьет жену, скажи, что мадам Воронцова послала тебя его привести, — коротко велела я, посмотрев на оторопевшую от такого приказа кухарку.

Затем повернулась к мужчине.

— Степан, ступайте за мной. Миша, веди.

И мы заспешили вниз по лестнице.