Вторая жизнь профессора-попаданки

Глава 16

Было кое-что, что я хотела прояснить в ту же минуту.

— Пожалуйста, останьтесь и выслушайте.

Он выглядел изумленным. Совершенно точно не ожидал, что я попрошу его задержаться. Но молча вернулся в кресло и посмотрел на меня.

Я же, чувствуя, как сердце пыталось раздробить грудную клетку, сделала глубокий вдох.

— Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя обязанным. Вы сказали, что уже вверили мне свою судьбу, но я... я еще в прошлый раз должна была сказать, я благодарна вам за то, что вы никому не рассказали о нашей первой встрече, и... я хочу вас заверить, что не намерена никоим образом использовать это против вас. Вы хороший человек, и я не собираюсь мешать ни вашей карьере, ни жизни.

Я говорила поспешно и глотала слова, то и дело сбивалась с мысли, перескакивала с одного на другое, потому что в голове творился полнейший хаос.

Ростопчин молча слушал, не перебивая. Лицо его оставалось бесстрастным, но в уголках губ залегли жесткие складки, а пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, судорожно сжались.

Я оборвала речь, потому что не могла больше говорить. Воздуха не хватало, грудь сдавило. Ростопчин смотрел на меня несколько мгновений, будто взвешивал что-то. А потом, едва заметно вздохнув, медленно покачал головой.

— Ольга Павловна, вы правда думаете, что дело в долге? Думаете, я бы рисковал положением, именем, карьерой?.. — он резко поднялся, оттолкнул кресло, прошелся к противоположной стене и обернулся, словно не мог больше сдерживаться.

— Я люблю вас, — произнес тихо. — Вот почему.

Я застыла в кресле. В ушах стучало, будто сердце переселилось куда-то в голову.

Ростопчин нервно, резко провел рукой по волосам. Глаза потемнели, голос, предав его, сорвался и дрогнул.

— И я боролся с собой. Потому что это невозможно, Ольга Павловна. Вы — все, чего не должно было быть в моей жизни. Но вы в ней есть. И я уже ничего не могу с этим поделать.

Слова прозвучали просто, без пафоса, но ударили в самое сердце. Внутри что-то сжалось в тугой узел, дыхание сперло. А Ростопчин смотрел — открыто, упрямо, как будто больше ему нечего было терять.

Я сама виновата. Задержала его, вздумала объясняться, заговорила о долге и своей благодарности. И получила в ответ признание. Хотелось зажмуриться и спрятать лицо в ладонях, но это было бы трусостью и слабостью, а я не приемлю ни первого, ни второго.

Я люблю вас.

За эти слова хотелось цепляться как за соломинку. Хотелось обнять их и прижать к груди, чтобы согрели сердце. Но следом за ними шло и другое признание. О невозможности мне быть в жизни Ростопчина, о его напрасной борьбе с самим собой...

Что делать с этим — я не знала.

Плечо заныло, напомнив о себе. Я с трудом перевела дыхание, накатившая дрожь прошлась по рукам, затронула раненое место. Кажется, я чуть сжалась — не от боли, нет. Оттого, что чувств было слишком много, и все они распирали грудную клетку.

Ростопчин смотрел, не отводя взгляда. А я смотрела на него будто впервые.

И не могла вымолвить ни слова.

Но чем дольше я молчала, тем напряженнее становился Александр Николаевич.

— Я не прошу у вас взаимности, — вскинулся он гордо, не выдержав. — Нет нужды подбирать мягкие слова.

— Я ничего не подбирала, — отозвалась я мгновенно. — Просто пыталась понять... почему же вы считаете все это, — неопределенный жест, указав на него и на себя, — невозможным?..

Его губы дрогнули. Секунда — и на лице мелькнуло что-то похожее на надежду, но она погасла так же быстро, как появилась, и вернулось прежнее напряжение и мрачность.

— Тогда скажите мне одно, — произнес он и подался вперед. — Только одно. Кто вы?

— Я не могу.

Ростопчин осекся, склонил голову, провел ладонью по лицу, будто хотел стереть все — и выражение, и чувства, и саму неловкость момента.

— Почему? — спросил требовательно и даже жестко, с обидой, которую безуспешно пытался скрыть.

— Потому что я не знаю! — я повысила голос и в это восклицание вложила все то, что накопилось в душе за три года: страх быть разоблаченной, страх, что меня поймают и осудят, необходимость контролировать каждый свой шаг, каждое слово и бесконечно врать, врать, врать...

Наверное, откровенный разговор с Варварой что-то сдвинул в моей душе, затронул тектоническую плиту. Прежде я и сама была застегнута на все пуговицы, предельно точно понимала, где заканчивалась граница допустимой близости, но теперь эти линии были стерты, и в груди словно прорвалась плотина из сдерживаемых чувств, стремлений, желаний...

Хотелось душевных разговоров и откровений, хотелось разделить с кем-то тяготы и горести, хотелось, чтобы рядом был кто-то, кому я могла доверять.

— Что это значит?.. — вопрос Ростопчина вернул меня в реальность.

Он смотрел, прищурившись, но я не чувствовала ни его злости, ни раздражения. Только пристальный интерес.

— Потому что три года назад я очнулась на пороге лечебницы с пробитой головой, и я не помню, что предшествовало этому дню, — собравшись с силами, выпалила я одним духом.

И между нами повисла звенящая тишина. Прежде я не задумывалась о том, что молчание может быть таким острым, таким напряженным, таким всеобъемлющим. Куда-то исчезли все прочие звуки, шелест ветра в кронах деревьев, шум из особняка, обрывки чужих разговоров... Больше я не слышала их, потому что в ушах гулко стучало собственное сердце, и я, словно завороженная, до боли, до рези всматривалась в глаза, в лицо Ростопчина, пытаясь прочесть ответ на свой вопрос: поверит ли он мне?.. Или я все же идиотка, которая вздумала открывать душу не тому человеку?..

— Это многое объясняет, — сказал он тихо, и его голос, расколол тишину. — Многое, но не все.

Я почувствовала, как по груди жарким пятном расплылось облегчение. Тайный советник смотрел на меня, ожидая продолжения, и я облизала пересохшие от волнения губы. Ростопчин проследил взглядом за этим жестом, его кадык дернулся особенно сильно.

— Я могу раскрыть вам свою тайну. Но я не стану раскрывать чужие, — я чуть приподняла подбородок.

— Вижу, вы совсем оправились, Ольга Павловна, — он усмехнулся. — И к вам вернулся привычный настрой.

— Если не верите, вы можете запросить сведения из лечебницы и проверить мои слова. Как уже делали.

— Что? — Ростопчин непритворно удивился. — Я не запрашивал о вас никаких сведений.

И удивляться настал мой черед.

— Правда? — переспросила на всякий случай.

— Считаете, мне есть смысл раскрывать вам чувства и лгать насчет такой мелочи? — Тайный советник иронично изогнул бровь и скривил губы, и я поняла, что привычный настрой вернулся и к нему.

Мы вновь замолчали. Ростопчин, очевидно, пытался переварить услышанное, а я... огорчалась. Версия, что именно он интересовался моим прошлым, очень мне нравилась. Теперь же придется переживать еще и из-за этого... Будто мало было поводов.

— Выходит, когда я вызволил вас из управления, то больше навредил, нежели помог? — Александр Николаевич окинул меня задумчивым взглядом. — Но почему вы не вернулись и не рассказали правду?

— Вы изволите шутить? — я покачала головой. — Мне было страшно. И я не хотела остаток дней провести в доме для душевнобольных. Каковы шансы, что мне бы поверили? Еще обвинили бы в бродяжничестве или в воровстве, или в чем-то похуже.

— И никто не поинтересовался вашей судьбой? За все эти годы?

— Именно так.

Я говорила и смотрела ему прямо в глаза, зная, что не лгу. Утаиваю часть правды, но совершенно точно не лгу. Все месяцы, что я прожила в доме князя Барщевского, я регулярно просматривала свежие газеты и потихоньку изучала подшивки старых. Уделяла внимание не только серьезным изданиям, которые князь выписывал для себя, но и изучала последние полосы, городские сплетни, объявления и т. д. и т. п. Никто, никто не искал исчезнувшую дочь, жену, сестру, племянницу, невесту.

— Это в высшей степени странно, — нахмурился Ростопчин.

— Вы мне не верите?

Он вдруг улыбнулся.

— Я уже говорил, что не могу судить непредвзято, Ольга Павловна. Я пристрастен во всем, что касается вас...

И на этой ноте нас прервали. Сперва послышались торопливые шаги, а затем на веранде показалась взволнованная княгиня Хованская.

Я как раз смотрела на Ростопчина — и потому заметила перемену, произошедшую в нем за одну секунду. Будто кто-то щелкнул внутренним выключателем. Исчезла мягкость во взгляде, исчезло едва заметное тепло на губах. Лицо стало закрытым, собранным, непроницаемым, а голос, когда он обратился к княгине, прозвучал ровно, почти холодно.

— Варвара Алексеевна.

Он больше не смотрел на меня.

Будто и не было этих минут — ни его признания, ни тяжелой тишины, ни моих сумбурных объяснений. Будто все, что между нами случилось, осталось за завесой, скрытое от чужих глаз.

— Доброго дня, Александр Николаевич, — Варвара искоса на него посмотрела, в голове прозвучало тщательно скрываемое удивление. Она повернулась ко мне. — Я получила записку от мужа. О том, что нашли Зинаиду… и вернулась сразу, как только смогла.

— Благодарю вас, — вновь обращаться к ней формально было странно. — Александр Николаевич заехал, чтобы об этом сообщить.

— Весьма любезно с вашей стороны, — Варвара взглянула на него с прохладцей, и Ростопчин ответил ей тем же.

— И еще чтобы убедиться, что Ольга Павловна не покинет стены вашего гостеприимного особняка, — проговорил он, заведя руки за спину. — Если это, конечно, можно устроить.

— Ну, разумеется! — воскликнула княгиня. — Это необходимо устроить, я полностью с вами согласна, что в текущих обстоятельствах мадам Воронцовой лучше всего будет остаться у нас.

Какое поразительное единодушие у них двоих!

— С удовольствием похлопочу и о воспитаннике Ольги Павловны, — продолжала воодушевленно говорить Варвара.

— Об этом позабочусь я. Не извольте беспокоиться, — едва дослушав, отрезал Ростопчин.

Княгиня моргнула несколько раз, в ее взгляде промелькнули удивлением и даже недовольство. Но спорить она не стала.

— Что же, пусть так, — согласилась и повела рукой в сторону особняка. — Не угодно ли вам остаться на чай?

— Нет, я не могу. К сожалению, дела, — Тайный советник даже отступил на шаг, словно опасался, что Варвара его схватит за сюртук. — Я заехал лишь перемолвиться двумя словами с Ольгой Павловной и уже ухожу.

Невольно я проводила его тревожным взглядом. В свете моего откровения не хотелось, чтобы он уходил, и наша беседа оставалась незавершенной, но я не имела права его удерживать и просить остаться.

— Я только напишу записку для Миши, — сказала я и откинула плед, чтобы подняться — Ростопчин тотчас подал руку, о которую я оперлась.

— Я провожу вас до гостиной, — веско припечатал он.

Втроем мы вернулись в особняк, и лакей принес письменные принадлежности. Пока я старалась подобрать слова, чтобы объяснить Мише, с чем связаны столько кардинальные для него перемены, Ростопчин и Варвара пытались поддержать вялую беседу о погоде, о весне и о предстоящем лете.

— Вы придете завтра? — спросила я, когда записка была написана, убрана в конверт, а мы переместились в просторный холл.

Мне было важно услышать ответ, хоть я и не отдавала себе в этом полного отчета. Важно после всего, что я рассказала ему сегодня. После того как открыла правду.

Ростопчин не ответил сразу. Выдержал короткую паузу, словно взвешивал что-то внутри. Затем медленно повернулся, и его взгляд, глубокий и сдержанный, встретился с моим.

— А вам бы этого хотелось? — спросил тихо, но так, что во мне все сжалось в тугой узел.

Я встретила его взгляд, хотя сердце заколотилось, словно хотело выскочить наружу.

— Да.

От вернувшегося со службы князя Хованского я узнала, что Зинаиду нашли убитой на квартире в том самом доме, который упоминался в ее записке. Именно мимо него мы прогуливались с полковником Оболенским тем вечером.

Казалось, это было вечность назад.

Охранка и жандармы устроили облаву, надеялись изловить если не самих стрелявших, то их пособников, а нашли Зинаиду и огромную гору пепла в камине. Кто-то жег бумаги, заметая следы. Девушку же застрелили. Ровно одна пуля в самое сердце. Она умерла мгновенно, даже не успела почувствовать боли.

Несмотря на все, мне было ее жаль. И я была рада, что она не страдала.

Теперь в квартире, да и во всем доме проводились обыски. Но дадут ли они что-либо — неизвестно. Революционеры — или кем они являлись — уничтожили множество изобличающих доказательств.

Князь Хованский не откровенничал особо при мне, но по обрывкам фраз и случайно брошенным словам я поняла, что расследование контролировал лично Император и его результатами он доволен не был.

— Но почему Зинаида? — спросила я, когда Георгий Александрович отбыл на службу.

Он заезжал ненадолго, лишь чтобы коротко переговорить с нами. Сейчас от них требовалось быть на местах едва ли не круглыми сутками.

Варвара нервно повела плечами.

— Самое слабое звено? — предположила она. — Испугались, что заговорит и выдаст своих?

— Если бы их поймали... — я покачала головой, потому что одно не вязалось с другим. — Но насколько я могу судить, об этом и речи не велось.

— Квартиру же нашли, — справедливо возразила княгиня.

— Они не особо держались за этот адрес, Зинаида указала его в записке, которую передала мне едва ли не на первом же занятии.

После моих слов в малой гостиной, где мы пили чай, повисла напряженная пауза.

— Наверное, когда закончится расследование, мы узнаем ответ на этот вопрос, — я попыталась приободрить нас немного, но вышло ровно наоборот.

Варвара бросила в мою сторону полный скептицизма взгляд.

— Не думаю, что ее смерть станут расследовать. Одной террористкой больше — одной террористкой меньше. Ясно же, что убили свои. Мотивы и причины здесь никого не волнуют.

— А должны бы... — возразила я с глубокой досадой.

Убийство казалось мне странным и глубоко нелогичным. Побоялись, что выдаст их жандармам, но не побоялись доверить револьвер, включить в группу, которая открыла в университете стрельбу?.. Как-то не вязались у меня два этих события.

Но, быть может, ноша оказалась для Зинаиды непосильной? И она спасовала после неудавшегося покушения, осознала, что совершила, начала раскаиваться?..

Хотя с чего бы, они ведь даже никого не убили?.. Лишь несколько случайных жертв, в числе которых — я.

— Ты, действительно, согласна с Ростопчиным, что мне лучше временно пожить у вас?

Варвара кивнула в ту же секунду.

— Безоговорочно. Как никогда прежде. В доходный дом может попасть любой посторонний, обмануть швейцара нетрудно. Об этом говорят и визитки с черными метками, которые ты получала.

— Думаешь, мне грозит опасность? Но от кого?..

— Сейчас очень неспокойные дни, — она вздохнула и двумя пальцами потерла переносицу. — Много недовольных, а мерзкие газетенки лишь подогревают их недовольство!

— Недовольных мной?.. — переспросила я, потому что звучало нелогично и безумно.

— Не только тобой, — Варвара ухмыльнулась. — Георгий рассказал, что нынче на службе ему пытались выговорить за «неуемную жену», которая занимается вовсе не теми вещами, которыми полагается заниматься светлейшей княгине.

Она фыркнула и скорчила гримасу, дав понять, что думает о подобных замечаниях.

Но они, безусловно, задевали ее.

— А на тебя взъелся лично князь Мещерин, так что... — Варвара вздохнула и развела руками с извиняющейся улыбкой, словно была в чем-то виновата.

— Я старалась не вступать с ним в споры и никак не реагировать на завуалированные оскорбления. Получалось не всегда, но... я очень старалась.

— Не оправдывайся, — поспешила сказать она. — Князю не нужен был повод для ненависти. Достаточно того, что ты женщина.

Мы обе усмехнулись одинаково грустно и понимающе. И от этого мне вновь стало легче. Теперь я могла разделить с кем-то и тайну, и бремя.

— Я бы хотела встретиться с человеком, который помог мне в самом начале. Возможно ли будет пригласить его в особняк или это неприлично?

Записка от князя Барщевского лежала на прикроватной тумбочке в самом низу высокой кучи. Он написал одним из первых. А помимо благодарности я еще раз хотела поговорить с ним о таинственных запросах в отношении меня. Если их посылал не Ростопчин, то кто?..

Теперь, когда на моей стороне была еще и светлейшая княгиня Хованская, я надеялась, что таинственного отправителя получится установить.

Варвара нахмурилась и потерла лоб.

— Это не совсем правильно, но, думаю, можно устроить. Обстоятельства у нас исключительные, в конце концов, — и она вновь грустно улыбнулась.

— Я хочу поговорить с ним о тех запросах, — призналась я. — Они слишком сильно меня тревожат, не могу перестать о них думать.

— Ты веришь словам Александра Николаевича? — Варвара проницательно на меня посмотрела. — Он может отрицать все лишь потому, что не желает сознаваться тебе в этом. Все же подобное его не красит.

— Верю, — твердо отозвалась я. — Он мог бы умолчать о многом, но не стал. Я думаю, он честен со мной — настолько, насколько возможно. Как и я с ним…

— Тогда решено. Я постараюсь устроить вам встречу. Чтобы не выглядело подозрительно и не привлекло лишнего внимания. Как ты понимаешь, мы все сейчас под тщательным наблюдением, — хмыкнула она и дернула плечом.

Вскоре я почувствовала, что устала. Все же слишком много активности для одного дня, когда я не поправилась до конца. Сославшись на утомление, я поднялась в выделенную мне комнату.

Спать не хотелось, и я решила, что пришло время заняться накопившимися записками и открытками. Часть из них, самые нижние и первые, я пролистала накануне, но оставшиеся укоризненно смотрели на меня с тумбочки, грозясь рассыпаться по полу от любого неосторожного прикосновения.

Устроившись на кровати, я принялась читать. О моем здоровье справлялись многие: написали почти все слушательницы, а княжна Платонова — трижды. И даже преподаватели отправили по формальной визитке. И Лебедев, и Вяземский, и остальные. Доцент Белкин был чуть более сердечен, чем его коллеги. Я листала открытки от женщин, с которыми познакомилась на чаепитии у Варвары: баронесса Энгельгардт, Анна Головина, графиня Шереметьева, княгиня Черкасская, Мария Васильевна Трубникова...

Но это было в самом начале.

Как только в печати появились первые обличающие меня статьи, тон записок изменился. Ко мне обращались теперь незнакомые люди, смели в чем-то обвинять! Кто-то не чурался и оскорблениями...

Сперва мне хотелось сжечь всю эту мерзость в камине и тщательно вымыть руки, но я решила быть умнее. Я отобрала подозрительные записки и сложила их в отдельную кучу. При случае передам или Ростопчину, или покажу князю Хованскому, или еще что-нибудь придумаю, но так просто я это не оставлю.

Их авторы были слишком наивны, чтобы скрываться за анонимностью, и многих можно было определить по инициалам или обратному адресу. Конечно, несколько записок пришли без имен — здесь угадывалась опытная рука.

Среди анонимных посланий нашлась и одна знакомая прямоугольная визитка с черной меткой. На сей раз ее вложили в небольшой конверт. Очевидно, пытались худо-бедно замаскировать.

Я долго держала ее ногтями за самый краешек и вертела, рассматривая со всех сторон.

Что в голове у человека, который отправляет мне ее раз за разом?.. Что с ним не так?..

Следующий день начался с того, что еще до завтрака в спальню вошла хмурая Варвара.

— Не вижу смысла скрывать, ты все равно вскоре узнаешь... — вздохнула она. — Поздно ночью Георгий вернулся со службы. Передал, что готовится указ за подписью Императора о закрытии всех высших женских курсов. Не только в Петербурге, но и в Москве, Казани и Екатеринбурге.

— Не может быть... — потрясенно выдохнула я и ладонью схватилась за горло, словно стало нечем дышать.

Я знала, конечно, что Варвара не шутила. И что ее слова — правда. Но верить в них не хотелось...

— Это из-за стрельбы?

— Формально — да, — она кивнула. — Вчера поползли слухи про Зинаиду, уже к вечеру ее смерть обсуждалась во всех уголках столицы. Ее товарищи успели откреститься от этого и теперь болтают, что ее убила Охранка...

— Что за вздор?! — пробормотала я. — Зачем ее убивать, если она могла привести к своим подельникам? Это просто глупо.

— Как будто слухи когда-нибудь были умными, — мрачно пожала плечами Варвара.

Она опустилась в ближайшее кресло и обессиленно сгорбилась — впервые на моей памяти.

— Столько лет впустую, — вздохнула она, прикусив губу. — Столько времени, средств, усилий.

Заторможенно двигаясь, я сделала шаг и рухнула в другое кресло напротив. Чувство безысходности накрывало с головой. Руки опускались, казалось, все кончено.

— Это несправедливо. Мужскую программу они не закрывают! Или они забыли, что Зинаида ворвалась в аудиторию в компании двух юношей?

— Сейчас это никого не интересует. И их действительно не упоминают, даже газеты печатают лишь имя Зинаиды, которая расплатилась за все собственной жизнью...

— Мы должны что-то предпринять, — решительно сказала я, но Варвара лишь вяло кивнула.

Ей было тяжелее, чем мне, ведь она вложила в женское образование куда больше. Но не следовало опускать руки! Стоило представить лоснящееся довольством лицо князя Мещерина, и у меня по груди расползался огонь.

— Я не вижу, что мы могли бы предпринять, — сказала она тусклым голосом. — Все так неудачно сложилось! Впору начинать верить в проклятья, словно деревенская старуха, — с горечью хмыкнула она.

— О чем ты?..

— Стрельба пришлась как раз на возвращение Императора из-за границы. Хорошенький подарочек для Государя вышел. И сразу же его взял в оборот Победоносцев, у него указ о запрете готов, верно, со дня открытия первых курсов в Москве.

— А мы не можем получить аудиенцию? — я задумчиво побарабанила пальцами по подлокотнику. — Не у Императора, конечно, но, к примеру, у Великого князя?

— Не думаю, что сейчас это возможно. Георгий пытался, и я тоже. Разными путями, через друзей и напрямую, но... Это как стучать в закрытую дверь. Можно барабанить до бесконечности, но какой от этого толк?

— Не бывает такого, что нет выхода, — я мотнула головой. — Нужно лишь его найти.

Варвара печально улыбнулась и посмотрела на меня, но я упрямо продолжила.

— Изначально девушек не собирались пускать на лекцию Великого князя, но все изменилось после моего письма в канцелярию. Сейчас это можно поставить мне в укор, но, выходит, Его Императорское Высочество не был радикально настроен, раз допустил слушательниц в конце концов? Почему бы не попытаться достучаться до него еще раз?..

Она некоторое время сосредоточенно обдумывала мои слова, затем медленно кивнула. На губах Варвары расцвела первая настоящая улыбка.

— Знаешь, наверное, ты права. Терять нам все равно нечего. Но будет лучше, если я отправлюсь на аудиенцию одна. Тебе сейчас не стоит привлекать лишнее внимание.

Я собралась уже возразить, но, поразмыслив немного, осеклась. Ведь вчера Ростопчин довольно непрозрачно намекнул, что мне следует побыть в особняке Хованских, подальше от любопытных и злых глаз. Следует прислушаться к его совету и не лезть на рожон. Если уж их беспокоит, где я находилась в момент убийства Зинаиды...

— Я согласна, — произнесла я и почувствовала на языке горечь. — Так будет лучше.

— Все наладится. Это тоже пройдет. Газеты пошумят пару дней и успокоятся. Ты сможешь вновь бывать на людях, — сочувственно произнесла Варвара.

Затем расправила юбку на коленях и поднялась.

— Мне уже давно пора, я зашла к тебе буквально на несколько минут… Увидимся за завтраком. А после сочиним письмо.

Именно так мы и провели первую половину дня. Закрывшись в будуаре Варвары, попыталась придумать что-то убедительное и цепляющее, способное заставить пригласить княгиню Хованскую на аудиенцию в связи с неотложностью вопроса.

Затем гувернантка-француженка привела Варваре детей, и я оставила их наедине. Но долго наслаждаться одиночеством у меня не получилось, потому как лакей передал, что внизу ожидает господин Тайный советник.

Сердце, бившееся ровно, сбилось на мгновение с привычного ритма. В груди что-то затрепетало, и я поняла, что радуюсь тому, что он пришел. Как и обещал.

Стоя перед зеркалом, здоровой рукой я провела по волосам и разгладила воротник платья, и покинула спальню.

Когда я вошла в гостиную, Ростопчин поднялся навстречу. Я перехватила его взгляд, которым он скользил по платью и прическе, и с трудом подавила неуместную улыбку.

— Доброго дня, Александр Николаевич.

Когда он приветственным жестом целовал мне руку, то задержал пальцы в своей ладони дольше, чем позволяли требования приличия. И лишь после этого снял перчатки.

— У меня для вас письмо, — сказал, отпустив, наконец, мою руку.

— Все прошло благополучно вчера? — спросила я нетерпеливо, узнав на конверте почерк Миши.

Как только все немного уляжется, первым же делом навещу мальчика.

— Вполне, — Ростопчин пожал плечами и опустился в кресло после того, как я заняла свое. — Ваш воспитанник — весьма тихий молодой человек.

— Или скорее забитый, — я вздохнула и также, достав из небольшой тряпичной сумочки, протянула Тайному советнику стопку писем. — Я хотела показать вам...

— Что это? — спросил недоуменно, приняв у меня из рук конверты.

— Письма, которые я получила. Там угрозы или оскорбления... Не знаю, поможет ли это расследованию, но решила, что будет лучше сперва показать вам.

Договорив, я почему-то смутилась.

— И еще это, — визитку с черным квадратом я оставила напоследок.

Увидев ее, Ростопчин почти не удивился. Но совершенно точно рассердился — я видела, как на плотно стиснутой челюсти заходили желваки.

— Значит, не Зинаида, — высказал он очевидную мысль.

— Она никак не успела бы, — согласилась я.

Словно забывшись, Александр Николаевич стиснул кулак и смял визитку. А когда очнулся, то несколько оторопело посмотрел на кусок картона на своей ладони.

— Кому же вы стали костью в горле, Ольга Павловна? — произнёс он негромко.

Невольно я вспомнила один из наших предыдущих разговоров. Тогда он использовал совсем другие формулировки. Теперь же больше не считал, что во всем была виновата я.

Я легко повела плечами.

— Вы, верно, слышали, что подготовлен указ о закрытии всех женских курсов в стране? — осторожно я решилась коснуться темы, за которую по-настоящему болело сердце.

Ростопчин сдержанно кивнул.

— Ее светлость и я придумали попросить аудиенции Великого князя. Быть может, удастся с его помощью что-то изменить.

Тайный советник окинул меня взглядом, полным сомнений, и едва заметно повел плечами.

— Вам сейчас следует думать о своем здоровье. И о своей безопасности. Остальное подождет.

— Я так не считаю.

Он фыркнул и дернул подбородком, не желая уступать.

— В вас стреляли, — напомнил жестко. — И вас ранили. На вас ополчилась добрая половина газет Петербурга, и бог знает, какие разговоры ведутся в кулуарах министерства.

— С этим я ничего не могу поделать, — произнесла спокойно и натолкнулась на его пылающий праведным гневом взор. — Лишь лежать в постели и выздоравливать, но я сойду с ума от безделья. А притворяться, что все в порядке, я не умею. Равно как и закрыть глаза на уничтожение многолетнего, невероятно сложного пласта работы... В том числе, и моей.

Ростопчин закатил глаза, без слов выражая все, что он думал насчет моих размышлений.

— Почему тогда вы решили начать с Великого князя? Он никогда не слыл сторонником женского образования.

— Но как же? — удивилась я. — Он допустил слушательниц до лекции после того, как я отправила в его канцелярию официальное письмо.

Лицо Тайного советника застыло на считаные секунды. Сперва он дернулся, словно налетел на невидимое препятствие, а потом поднес ладонь к воротнику, словно хотел слегка его оттянуть.

— Кто вам сказал об этом? — спросил тихо, но его голос заставил поежиться.

— Никто... — я рассеянно пожала плечами. — Одно совпало с другим практически идеально, я сама так решила.

— Но подход изменился не благодаря вашему письму, — смягчившись, сказал Ростопчин.

Он не отводил от моего лица пристального взгляда.

— Тогда почему же?..