Вторая жизнь профессора-попаданки

Глава 8

— Полковник! — закричала я, припомнив преподавательское прошлое в другом мире.

Там я голосом могла утихомирить толпу студентов.

Получилось и сейчас.

Оболенский остановил замах и посмотрел на меня.

— К вам воришка забрался! — объяснил он свое видение ситуации. — А ты куда глядела, раззява! — это уже окрик в сторону Настасьи, которая стояла в стороне и хлопала глазами. — Хозяйское добро дозволяешь разбазаривать?! Нет в доме крепкой руки!

Это он, надо полагать, о своей ладони, которую чуть не впечатал в лицо ребенка?

Я прищурилась и резко втянула носом воздух, почувствовав, как затрепетали крылья.

— Лев Васильевич, познакомьтесь, это Михаил, мой воспитанник, — и гордо шагнула мимо остолбеневшего полковника, подошла к мальчику, который с прежним отчаянием вжимался в стену тощими лопатками, и положила ладонь ему на плечо.

— Ваш кто?! — набрав в легкие побольше воздуха, выпалил Оболенский.

— Мой воспитанник, — отчеканила я и распрямилась.

Ростом полковник был высок, и приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза. А ведь я не назвала бы себя низкой. Метр семьдесят пять сантиметров, как никак.

— Простите, Ольга Павловна, я дрова на кухню нес, — воспользовавшись заминкой, шепнул Миша и торопливо опустился на корточки, принялся собирать укатившиеся в разные стороны по паркету колышки.

Сперва я окинула выразительным, прищуренным взглядом Настасью. Та, побледневшая после сурового окрика полковника, молча перекрестилась и, кажется, зашептала молитву. Затем мягко коснулась плеча Миши, но он, конечно же, вздрогнул и дернулся в сторону.

Надо с ним к доктору сходить, запоздало подумала я и закусила губу.

— Тебе не за что извиняться, — сказала я твердо, заставив его посмотреть себе в глаза. — А сейчас ступай в мой кабинет. Я скоро приду, и мы поговорим.

— Только дрова соберу, — пробормотал он понуро.

Почему-то мои слова о кабинете не принесли ему облегчения, а только больше напугали...

— Не нужно, — я решительно придержала его за локоть и чуть подтолкнула к коридору. — Ступай же.

Повесив голову, Миша уныло побрел в указанную сторону. Решив, что с его странными реакциями разберусь позже, я повернулась к полковнику, который как раз справился с первым шоком и прожигал спину ушедшего мальчика совершенно диким взглядом.

— Откуда он у вас? Выблядок покойного супруга? — хлестко поинтересовался он еще до того, как я успела что-либо сказать.

— У моего покойного мужа не было детей, — я покачала головой.

У меня и мужа-то не было, но об этом Оболенского знать не следовало.

— Тогда откуда?.. — выдохнул он, борясь с гневом и раздражением.

Надо сказать, безуспешно, потому что они сочились из него, переливались за край.

— Из подвала, — сохранив совершенно бесстрастное лицо, пояснила я.

Полковник открыл рот. Посмотрел на меня. Закрыл рот.

— Ну, Ольга Павловна! — все же вспылил, не выдержав. — Эти ваши женские штучки! — развернулся на каблуках и вылетел за дверь, хлопнув ее с оглушительным грохотом.

Невольно я подняла взгляд на потолок. Слава богу, лепнина над наличником осталась цела и не обвалилась.

— С тобой я потом поговорю, — пригрозила я Настасье. — Я тебе велела мальчика к работе не привлекать!

— Да он сам, барыня-матушка, — завопила она, опомнившись, но я уже шла по коридору в кабинет.

Миша стоял возле стола и одной рукой поглаживал лежавшую на нем старую указку. Я моргнула, пытаясь припомнить, когда видела ее в последний раз. И не смогла. Откуда же она тут появилась?..

Заметив меня в дверях, мальчик вздрогнул. Но быстро взял себя в руки, развернулся и уперся ладонями о столешницу, наклонившись и прогнувшись в пояснице.

— Что ты делаешь? — спросила я шепотом; горло свело от запоздалого осознания, что накрыло меня.

Миша глянул на меня из-под упавших на лицо волос. Ничего не сказал и только шумно вздохнул.

— Выпрямись немедленно, — приказала я.

Голова шла кругом. Я смотрела на ребенка и не хотела верить увиденному, но двух разных трактовок тут быть не могло, и затем мальчик подтвердил мои худшие опасения, когда послушно распрямился и вытяну перед собой руки, ладонями вверх.

— Я не собираюсь тебя бить! — воскликнула я громче, чем следовало.

Вместо облегчения в его глазах мелькнул ужас.

— Прогоните, стало быть? — спросил обреченно и устало.

Он опустил руки, но глаза по-прежнему оставались настороженными, а губы сжатыми в узкую полоску.

Я помассировала виски. Вся сцена напоминала плохо срежиссированное кино; жаль только, что все происходило взаправду, и передо мной стоял совершенно замученный ребенок, который сперва приготовился к порке розгой, за которую он принял указку, а теперь ждал, что я начну лупить его по ладоням.

— Господи, нет! — вырвалось у меня.

Он дернулся от крика.

— Миша, послушай, — я протянула к нему руку и хотела шагнуть ближе, но передумала и прислонилась плечом к косяку. — Ты ни в чем не виноват. Я не буду тебя бить и прогонять. Мы уже говорили об этом утром, ты теперь живешь здесь, со мной.

— Но я плохо себя вел, — сказал мальчик, повесив голову.

— Когда?..

— Когда попался на глаза вашему гостю... я не хотел, нечаянно вышло! — воскликнул он и сжал кулачки, вытянув руки вдоль тела. — Простите, барышня!

Ну вот опять. Вздохнув, я скользнула вдоль стены и опустилась в кресло, что стояло спинкой к окну.

— Ничего страшного не произошло, ты имеешь право ходить по квартире, коль скоро здесь живешь.

— Но он осердился... и ушел...

Я махнула рукой: не мои проблемы.

— Ты не сделал ничего плохого, — повторила, чувствуя себя попугаем.

Миша мне, конечно же, не верил. Но поднял наконец голову, и взгляд перестал напоминать загнанного в ловушку зверька.

— Только скажи, пожалуйста, почему ты нес дрова?

— Так топить-то надо, — он посмотрел на меня с изумлением и даже чуть качнул головой, удивляясь, очевидно, моей хозяйственной неприспособленности. — Вот я за дровишками и сбегал.

— Сам сбегал? Настасья не посылала? — я посмотрела на него, сузив глаза.

— Нет-нет, вот вам крест, не посылала тетка Настасья!

— Нехорошо попусту поминать Бога и креститься, — припомнила я откуда-то.

— Простите...

Я подавила очередной раздраженный вздох. И как ему что-то говорить? Я делаю малейшее замечание, а он сразу же начинает виниться и каяться...

— Ты голодный? — я решила сменить тему.

Мальчишка замялся, перевел взгляд на свои ноги и отрицательно мотнул головой.

Ясно.

— Подожди меня в столовой, пожалуйста. Я приведу себя в порядок, и будем ужинать.

Когда я передала это Настасье, которую перед тем позвала в спальню, кухарка фыркнула с осуждением.

— Пожалеете еще, барыня, — предрекла многозначительно, но больше ничего не прибавила.

Но я поняла, что она имела в виду. Как только мы уселись за стол, Миша набросился на еду голодным волчонком. Ел он неаккуратно и шумно, ножом и вилкой пользоваться не умел, признавал только ложку. Он спешил набрать как можно больше еды на тарелку, словно боялся, что у него отнимут. Сидел, сгорбившись, положив на скатерть, которую умудрился испачкать, локти.

Смотреть на него было больно. Но я не чувствовала ни отвращения, ни брезгливости, только бесконечную жалость к ребенку, которого довели до такой жизни при полном попустительстве взрослых. А сколько еще таких детей было вокруг?..

Даже представить страшно!

— Завтра мы с тобой отправимся к доктору, — сказала я Мише на ночь. — Завтра суббота, занятий у меня нет.

Пока что он спал в гостиной на низкой софе. Но, конечно же, в ближайшее время я наметила себе купить мальчику нормальную кровать и сделать в квартире что-то вроде детской для него. Нужно будет нанять мужиков, чтобы помогли таскать мебель...

— Хорошо, барыня, — покладисто согласился он, сонно моргая.

Даже не испугался. Уверена, просто не понял зачем. А я хотела, чтобы ребенка осмотрели. И сообщили мне, почему он всякий раз отпрыгивает и не позволяет никому притрагиваться к плечам.

— Сердобольны вы без меры, — Настасья, с которой я встретилась, покинув гостиную, покачала головой и перекрестилась. — Доброта вас погубит.

Я усмехнулась.

Три года назад я уже слышала подобные слова.

Кто бы мог подумать, что именно с них моя новая жизнь по-настоящему началась?..

Я стояла снаружи, спиной к зданию полицейского управления, из которого меня буквально вытолкали. Еще и отругали напоследок, обвинив в чем-то странном.

— Что же вы, барышня, сразу не сказали, что не из «простых»? И что за вас просить будут? Эх, молодежь-молодежь, одни шутки-прибаутки на уме, — недовольно бурчал пожилой мужчина в форме, выпроваживая меня на улицу. — Кругом одна бесовщина! В мое время такого разгулья не было...

Ничего из того, что он говорил, не имело смысла. Смирившись с тем, что все давно перевернулось с ног на голову, я промолчала и не стала оправдываться или пытаться выяснять, что он имел в виду...

Постепенно темнело. Еще час, полтора, и на город опустится вечер. Куда идти дальше, что делать — я не представляла. Впору было жалеть, что выгнали из полицейского управления, могла бы переночевать в тепле и под крышей.

У меня не было ни денег, ни документов, ни идей. И в этом городе я знала лишь одно место — если не считать полицейского участка. Лечебницу, в которой я впервые открыла глаза. Туда я и направилась, надеясь, что смогу упросить оставить себя хотя бы на ночь.

Конечно же, я заблудилась, потому что понятия не имела, как дойти до больницы. Из нее сюда меня доставили в экипаже, и дорогу я не запомнила. Пришлось обращаться к редким прохожим, но, наверное, я что-то делала не так, может, говорила слишком чудно, потому что почти все проходили мимо или притворялись, что не слышат.

Отчаяние накрывало меня волнами, и страх остаться ночью на улице мешал связно мыслить. Хорошо, что в лечебнице мне выдали добротную, здешнюю одежду, и я не выделялась из толпы и не мерзла. Но все остальное...

Это был даже не страх, а животный, леденящий душу ужас. Становилось все темнее и темнее, солнце почти зашло, а я по-прежнему понятия не имела, где расположена лечебница, и успею ли я до нее добраться.

По ошибке я забрела в хороший, «богатый» район. Дома здесь отличались от тех, что я видела возле полицейского управления, публика тоже была иной. Женщины — более нарядные, с мехами возле лица и роскошными украшениями; мужчины — в добротных пальто или мундирах, при часах на золотых цепочках. Детей, даже если они были и с родителями, обязательно сопровождали гувернантки. Или няни.

Невольно я остановилась, глазея по сторонам. Ощущение было... непередаваемым, я словно попала в исторический фильм о прошлом России. Все казалось реальным и нереальным одновременно. Дух до сих пор захватывало, и где-то на подкорке по-прежнему тлела мысль: а что, если я потеряла рассудок, и все это — лишь моя фантазия?..

Я стола и рассматривала фасады домов и почтенную публику, и потому заметила то, что не увидели другие. Налетевший ветер вырвал из рук ребенка, девочки, цветок, который она нюхала, и бросил за пределы мостовой. Туда, где ездили экипажи, двуколки и кареты. Маленького ребенка в такой суете невозможно было различить, и когда она рванула за цветочком, я с криком бросилась за ней.

Слева в нашу сторону как раз направлялась карета, а справа — двуколка. Девочку могли затоптать и даже не заметить. Я стояла неподалеку и среагировала почти сразу же и потому успела подхватить ее и оттолкнуть, что было сил. Сама же попятилась, пытаясь уйти от столкновения с огромным жеребцом, но запуталась в неудобной, непривычной одежде, споткнулась и упала спиной на землю, вновь ударившись головой.

Последнее, что я запомнила — крики прохожих и случайных зевак, плач ребенка, причитания гувернантки и оглушительное лошадиное ржание.

Во второй раз я очнулась также в этом мире. По правде, была у меня робкая надежда, что мне повезет, и я открою глаза уже у «себя».

Но в отличие от первого пробуждения, это мне пришлось по душе куда сильнее. Кровать была мягкой, как и подушки; одеяло — теплым, и в комнате, помимо нашатыря, пахло приятной свежестью и прохладой.

— Ой, очухалась, очухалась! — раздался радостный, но слишком громкий голос, который резанул меня по ушам.

— Батюшка Афанасий Иваныч, очухалась наша сердешная, горемычная! — воскликнула женщина.

Затем громко хлопнула дверь, и я услышала ее быстрые шаги.

И только тогда я рискнула полностью открыть глаза и оглядеться. Комнатка была небольшой, но чистой и аккуратной. Я лежала на узкой кровати в самом углу, у стены напротив стоял старинный, темный шкаф, слева от него было окно, а рядом с ним — самый обычный стол и стул.

Я пошевелилась и с облегчением выдохнула: руки-ноги были целы. Затем голову прострелила знакомая боль, и я застонала. Она только начала проходить, потому меня и выставили из лечебницы для бедных, а теперь все заново...

Дверь снова заскрипела, и в комнату впорхнула девочка. Ту, которую я вытолкнула на тротуар. Теперь я смогла получше ее разглядеть: светловолосая, голубоглазая, внешностью была похожа на ангелочка, но во взгляде так и плясали смешливые чертенята. На вид ей было лет пять-шесть.

— Очень больно? — спросила она, замерев в шаге от кровати и спрятав за спиной руки. — Меня зовут Мэри Александровна Валуева.

И она важно задрала нос. Для ребенка ее лет звучало ужасно смешно, но голова раскалывалась так, что сил даже на простую улыбку не было.

— Все говорят, что вы спасли меня, — совершенно будничным тоном сообщила она. — Я...

— Марья! Вот вы где! — в комнату вошла строгая женщина в возрасте и темном платье. — Вам разве дедушка не велел не покидать спальню? Вы наказаны, — и сразу же принялась распекать девочку.

Та смешно надулась и оттопырила нижнюю губу. Но не успела ничего возразить, потому как в комнате появился еще один человек. Внутрь набилось столько людей, что стало очень тесно.

— Маша, — позвал девочку пожилой мужчина. И волосы, и борода у него были полностью седыми.

Я отметила пенсне в изящной оправе, добротно скроенный сюртук, сидящий по фигуре, и золотую цепочку часов. Кажется, очнулась я в одном из тех домов, которыми любовалась с улицы.

— Маша, ступай в свою комнату, — проговорил мужчина.

Он не отводил от меня изучающего взгляда, и невольно мне захотелось натянуть одеяло до подбородка. У него за спиной маячил тяжелый, грузный мужчина, а рядом с ним — еще одна женщина, одетая попроще.

— Все ступайте, — едва заметно поморщился старик и властно, повелительно махнул ладонью. — Ужасная духота, дышать нечем.

Дождавшись, когда все последуют его приказу — маленькая Маша ушла последней, гувернантка насилу ее увела — пожилой мужчина подошел к кровати и прищурился.

— И кто же вы, спасительница моей внучки?..

— Ольга Павловна, Ольга Павловна!

Несколько сердитый голос доктора вырвал меня из воспоминаний. Я была очень рада вернуться в настоящее, потому что до сих пор не могла без содрогания думать, что со мной случилось бы, не вытолкни я в тот роковой вечер юную Мэри Валуеву из-под колес экипажа.

«Доброта вас погубит» — Настасья не уставала приговаривать все время, что работала на меня.

Мне кажется, доброта спасла меня в этом мире. Не только моя собственная, но и доброта дедушки Маши, князя Барщевского. Ведь я уберегла его единственную внучку, ребенка погибшей родами дочери, и он отблагодарил так, как я и мечтать не могла. Приютил меня, не позволил скитаться по улице и не дал вернуться в лечебницу...

Но довольно об этом.

Я растерла ладонями глаза, словно сбрасывая морок, и посмотрела на доктора. Сухой, седой старичок — типичный портер практикующего врача в этом времени.

Пока он осматривал Мишу и говорил с ним, я ждала за дверью. Теперь же он позвал меня, чтобы я зашла в кабинет. Я бросила беглый взгляд на мальчика, который показался мне смущенным.

Доктор с равнодушным лицом уже сидел за столом и что-то писал.

— Подожди меня, пожалуйста, вот на той скамеечке, — я улыбнулась и указала на место, с которого встала минутой раньше.

Миша молча, не изменяя себе, кивнул и послушно скрылся за дверью.

— Кем он вам приходится, мадам Воронцова? — спросил доктор, когда мы остались наедине.

— Воспитанником.

— И давно он у вас в воспитанниках ходит? — тот изогнул седую, кустистую бровь.

— Недавно.

— Родители умерли?

— Отец в пьяном угаре убил мать.

Доктор долго молчал. Затем вздохнул.

— Вам бы бумаги на него оформить, — смягчившись, сказал Лев Сергеевич. — Выправить, может, справку какую. Иначе ему дорога в сиротский приют.

Захотелось закатить глаза. Утром я как раз пыталась этим заняться, но по случаю субботы доблестные служители закона на службе отсутствовали.

— С ним все в порядке? — спросила я с надеждой и сама не заметила, как вцепилась в сиденье стула обеими ладонями.

Доктор издал непонятный звук, похожий одновременно на кряхтение и смешок.

— Ну, поколачивали его, это видно. Потому и дергается. Гематомки на спине и плечах имеются, ребро, кажется, сломано было, но уже срослось все. Кривовато, но мальчику никак не помешает. И так, по мелочи. Вшей нет, но я бы его в керосине выкупал.

И вновь я удержалась и не закатила глаза. Спасибо, конечно, что не ртутью посоветовал лечить.

Кабинет Льва Сергеевича я покинула с тяжелым сердцем. Он так говорил... Гематомки, ребро криво срослось... Понимаю, врачебная черствость, и не хватит душевных сил, чтобы сочувствовать каждому, но уж слишком цинично это звучало.

Миша вскочил со стула, стоило мне показаться в коридоре, где своей очереди дожидались другие пациенты, и с опаской заглянул мне в глаза. Неужели думал, что я откажусь от него, если не удовлетворюсь результатами осмотра? Вполне возможно, что мог этого опасаться.

Синяки на его лице за прошедшие несколько дней ничуть не побледнели. Держались стойко, как влитые. Надеюсь, у его папаши отсохнут руки.

Я думала развлечь мальчика походом в кондитерскую или в лавку за одеждой, но понимала, что он будет смущать, и радости такой подход никому не принесет.

— Хочешь, прокатимся немного и погуляем? — предложила я, когда мы покинули доходный дом, в котором располагались комнаты доктора, и оказались на улице.

С утра было пасмурно, но к обеду распогодилось, вышло солнышко и согрело всех своими теплыми лучами.

— А можно? — робко подул Миша на упавшую на лоб челку и посмотрел на меня исподлобья.

Я вздохнула.

— Конечно.

Кучеру велела довезти нас до Исаакиевского собора. С тех пор как я не умерла от голода в своей новой жизни и не очутилась в лечебнице для душевнобольных, я начала находить и плюсы в положении, в котором оказалась. Например, могла смотреть на великолепные памятники архитектуры, как они выглядели сейчас, а не спустя полтора столетия.

От Исаакиевского у меня всегда захватывало дух, даже в прошлой жизни. А уж в этой...

Правда, я каждый раз содрогалась, вспоминая второй известнейший собор Санкт-Петербурга, Спас на крови, воздвигнутый на месте, где был смертельно ранен Император Александр II в 1881 году. Сейчас шел 1879-й...

Ох. Как и всякий раз, дрожь пробрала меня от пят до макушки, и Миша, заметив, тревожно на меня посмотрел.

— Вам плохо? — спросил, переступив через стеснение и опасение.

Я качнула головой.

— Нет, просто вспомнила кое-что грустное.

Он понимающе засопел, и это растрогало и огорчило меня одновременно.

История, как я успела понять за три года в этом мире, уже пошла отлично от той, к которой я привыкла. Не знаю, почему, и мог ли кто-то приложить к этому руку, но главным являлось то, что события изменили свой ход. Быть может, и Александра II минует его горькая участь.

Мы вышли из экипажа и прогулялись с Мишей вокруг Исаакиевского. Мальчик смешно задирал голову и просто глазам своим не мог поверить. Он воспрянул духом прямо у меня на глазах — так впечатлился собором. Задавал вопросы, постоянно дергался, чтобы получше разглядеть какой-нибудь элемент. Был так увлечен, что и меня заразил своим энтузиазмом.

— Да как же они эдакую махину построили?! — с простоватым изумлением все спрашивал он.

— Не «махину», а «большое здание». И не говори эдакую, — преподаватель во мне не спал никогда. — Чтобы понимать, как инженеры его построили, нужно обязательно учиться. Ты и сам сможешь строить такое, а то и выше.

— Я-то? — Миша повернулся ко мне и посмотрел так, что я поверила: вот-вот, и он покрутит пальцем у виска.

— Ты-то, ты-то. Ничего волшебного, просто знания, — хмыкнула я.

Затем мы немного прогулялись по скверу. Снег еще не до конца растаял, и деревья стояли голые, чернея ветвями на фоне голубого неба. Но солнце припекало совсем по-весеннему, по-настоящему, и воздух пах упоительной свежестью и теплом. Так он пахнет лишь ранней весной. Совершенно по-особенному.

Мы как раз свернули на аллею, и я механически стиснула руку Миши, чтобы он посторонился и позволил пройти двум джентльменам, с которыми мы встретились на узкой дорожке, когда я услышала чертовски знакомый голос.

— Ольга Павловна?

А ведь я могла встретить Лебедева. Вяземского. Да даже полковника Оболенского!

Но нет.

— Добрый день, Александр Николаевич, — сказала я и подняла взгляд на Тайного советника.

Вчера мы простились не лучшим образом. Я вспомнила их стычку с полковником Оболенским, и то, каким злым, искаженным гримасой сделалось лицо Ростопчина... На миг даже пожалела, что не успела расспросить полковника подробнее о природе их вражды до того, как вытолкала взашей из квартиры. Больше уже не расспрошу, дорога в мой дом Оболенскому закрыта навсегда.

Я украдкой вновь посмотрела на Ростопчина.

Он был одет строго. В черное длиннополое пальто, с блестящими пуговицами, застегнутое почти до самого ворота, из-под которого виднелась белая стойка рубашки и узкий узел шейного платка. На руках — темно-серые перчатки, в одно из них он почему-то держал трость.

Пока я смотрела на него, Ростопчин со сдержанным любопытством разглядывал Мишу, который, в свой черед, пытался слиться с оградой и спрятаться за мной.

Я видела, как мужчина изогнул бровь и даже чуть сощурился. Невольно я напряглась, припомнив вчерашнюю выходку полковника. Люди тут были непредсказуемы в своей злости к более слабым и беззащитным. Сколько раз я видела, как кто-то состоятельный лупит того, кто не может дать сдачи... Даже без повода, просто так.

Мы стояли друг напротив друга и молчали. Внутренности стягивало в нехороший, тяжелый узел. Я надеялась, конечно, отдохнуть от них всех за выходные. Хотя бы в субботу, ведь завтра мне предстоял непростой выход в свет.

— Прогуливаетесь? — спросил Ростопчин, пытаясь звучать непринужденно, но получилось плохо.

Я слегка прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Его спутник шумно фыркнул, не скрывая недовольства вынужденной задержкой.

Ростопчин повернулся к нему, пригладил ладонью лацкан своего пальто и негромко произнес.

— Позвольте вам представить, Ольга Павловна. Мой хороший друг, Василий Дмитриевич Гурьев. Василий Дмитриевич служит при Комиссии по особым делам при Министерстве финансов.

Мы обменялись взглядами, и мужчина склонил голову в вежливом приветствии.

— Рад познакомиться, Ольга Павловна, — сообщил тот без всякого удовольствия. — Весьма наслышан о вас.

Весьма?!

Захотелось обернуться к Ростопчину, но я сдержалась.

— Уверена, только самое лестное, — пошутила я с милой улыбкой, а вот Василий Дмитриевич замялся.

— Слухами земля полнится, — пробормотал тот.

— Каким же? — я склонила голову набок.

Вопрос застал господина Гурьева врасплох. Он бросил взгляд на Ростопчина и уже собрался что-то ответить, когда Тайный советник совершенно по-мужицки пихнул его локтем в спину!

— Мы торопимся, Ольга Павловна, прошу прощения. Честь имею, — быстро произнес сквозь зубы и практически силой уволок прочь Василия Дмитриевича.

Торопятся? Сказал человек, который столбом простоял передо мной добрых три минуты, ничего не говоря и не пытаясь уйти.

Я только покачала головой.

— Кто это был, бар... Ольга Павловна? — тихо спросил Миша, когда мужчины отошли уже далеко.

Я махнула рукой.

— Так. Неважно.

Но настроение безнадежно испортилось. Словно в сладкий пирог положили вместо сахара соль — такое послевкусие осталось у меня после непредвиденной встречи.

Мы вернулись в квартиру, и там, отдав пальто Настасье, я бросила случайный взгляд на столик с записками и карточками. Их набралась уже небольшая куча, надо бы разобрать.

Одна привлекла мое внимание особенно. Я потянулась к ней и перевернула другой стороной — та была пуста. А на внешней был напечатан черный квадрат. И ничего больше. Ни имени, ни текста.

Чудно́.

— Настасья, ты не видела, кто принес эту карточку? — я показала кухарке странную находку.

— Да откуда бы мне, барыня, целыми днями кручусь-верчусь, света белого не вижу, хоть бы девку какую мне нашли, тогда бы уж я поспевала глядеть, кто карточки носит! — на одном выдохе произнесла Настасья.

Ох, какая же пропадала актриса. Я строго на нее посмотрела.

— У тебя даже выходной есть. А помощницу я тебе нанимать не буду, чтобы ты ее гоняла и шпыняла — нет уж, благодари покорно.

— Некому за меня, сироту, заступиться, — завела привычную шарманку Настасья, и я поспешила ретироваться из прихожей.

Миша следовал за мной хвостиком. Нужно было поскорее заняться его устройством, еще раз наведаться к городовому, узнать, как сделать мальчику документы и заняться похоронами его несчастной матери. Как бы еще совместить все это с преподаванием?..

Уверена, если я позволю себе опоздать на лекцию или — просто немыслимо! — ее отменить, Лебедев использует это против меня, и не только он один. Будут припоминать как величайшее злодеяние, как страшный проступок с моей стороны.

Я не могла, к сожалению, позволить себе ошибиться, потому что меня судили невероятно строго, под микроскопом.

Малейшее опоздание в их глазах будет означать, что мне нельзя доверять, я безответственная, ненадежная и далее по списку.

А если я расскажу про Мишу...

Ну, уж нет. Я справлюсь. Как-нибудь. И документы выправлю, и устрою его в хорошее училище, и все остальное сделаю.

Я не знала, хорошо это или плохо, но мальчик почти не вспоминал маму. Слез я у него тоже не видела. Он даже не спрашивал про нее. Ни про нее, ни про ублюдка-отца. Вряд ли они были близки, но подобная отстраненность, даже замороженность казалась странной. Впрочем, я не считала себя вправе лезть в его душу, пусть и маленькую. Оставалось надеяться, что если захочет поговорить, то сам придет ко мне.

— В понедельник доставят одежду, которую мы заказали в лавке, — тем временем сказала я вслух, когда мы вошли в гостиную. — Еще я в ближайшее время займусь поиском училища для тебя.

— Вы же говорили, что туда только по осени берут? — Миша задумчиво на меня посмотрел.

— Да, но есть частные, в которые можно поступить в любое время.

— Частные — за деньги, поди? — спросил он серьезно и строго.

Когда я кивнула, мальчик покачал головой.

— Не надо меня в частное, барыня. Вы не пужайтесь, я без дела сидеть не буду! И шататься по улицам тоже.

— Я не боюсь, что ты будешь сидеть без дела. Я думаю, что тебе нужно учиться и получать профессию, а для этого нужно поступить в училище.

— Не надо, — заупрямился Миша.

Я сдержала раздраженное цоканье.

— Не надо, — повторил он, почувствовав мое недовольство. — Я вам никогда это не отработаю.

Дети, которых регулярно били, обычно очень чутко улавливаются перемены в настроении взрослых, ведь от этого напрямую зависело их выживание.

— Забудь это слово, ты ничего не должен мне «отрабатывать», — я присела перед ним на корточки и взяла его ладони в свои.

Такие маленькие, а уже покрытые давно огрубевшими мозолями.

Миша вздохнул и угрюмо посмотрел на меня из-под челки. Я понимала. В него всю жизнь вколачивали — в буквальном смысле — совсем иные постулаты. То, что я говорила, звучала как абракадабра. Может быть, однажды, он все же поймет и поверит мне.

— Что же. Сейчас мы с тобой выпьем чая, а потом позанимаемся в моем кабинете, — я встала и хлопнула в ладоши.

Этот жест всегда помогал мне сосредоточиться, им я словно отсекала все ненужное. Старая привычка времен преподавания в «том» мире.

После чая мы устроились в кабинете: я усадила Мишу за чтение, а сама все никак не могла перестать думать о карточке с черным квадратом. Конечно, ничего радостного на ум не приходило, ассоциация с темным цветом была только одна — смерть.

Я полистала подшивки газет, которые собирала последний год, но не нашла ничего полезного. Думала, быть может, кто-то из народовольцев-революционеров-террористов-борцов за «все хорошее» использовал черный квадрат как символ устранения, но подтверждений этой теории не обнаружила.

Или же о таком не писали в газетах, что тоже было вероятно, потому что цензура существовала, и довольно жесткая.

Я сидела за столом и неотрывно смотрела на карточку, которую положила перед собой.

Ноль идей, ноль зацепок.

Не стоит ли мне задать вопрос завтра во время чаепития с княгиней Хованской?..

Я не знала. Меня пригласили впервые, я — новенькая и в этом городе, и в мире, и в обществе. Можно, конечно, задирать нос и гордо утверждать, что мне не нужна ничья поддержка и покровительство, только вот это было не так. Они мне нужны, очень.

Вдруг из-за своих вопросов я попаду впросак?.. Или прослыву слишком проблемной, а ведь проблемных не любит никто.

В конце концов, карточка могла попасть ко мне по ошибке! На ней же ни адреса, ни подписи. Почта и курьерские службы и в мое время работали со сбоями, что говорить про сейчас. Посыльный ошибся, перепутал двери или дома — немудрено. Или это вовсе глупая, злая шутка обидевшегося на меня полковника Оболенского. Да даже уличные мальчишки могли меня разыграть!

Тьма вариантов, а я уже накрутила себя, возомнила чуть ли не целью «номер один» для подпольных организаций. С чего бы?

Нужно выкинуть это из головы и подождать. Образ жизни я и так вела скучный до зубовного скрежета, по злачным местам не гуляла, вечерами квартиру не покидала. Дом — занятия — дом, вот и весь мой маршрут. Даже если кто-то решил преподавать мне урок, подкараулить меня будет крайне сложно.

Я должна выдохнуть и расслабиться, и избавиться от навязчивых мыслей в голове. Завтра важный день, лучше сосредоточиться на подготовке.

Еще раз слегка хлопнув в ладоши, я решительным жестом смахнула карточку в корзину для использованных бумаг и повернулась к Мише.

— Ну что, закончил главу?

Для сборов на церковную службу встать пришлось рано, еще в темноте. Спать хотелось невыносимо, я зевала все время, пока умывалась, одевалась и причесывалась. Но в храм едва не опоздала, угодив в самый настоящий затор из экипажей! Ведь воскресный поход в церковь был традицией, можно сказать — светским мероприятием, поэтому и людей привлекал немало.

Я вошла одной из последних и встала там, где сумела отыскать местечко: в стороне, в задних рядах. Чета Хованских, князь и княгиня, были далеко впереди, рядом с ними — кругленькая баронесса и щуплый барон Энгельгардт. Знакомых лиц было множество, но приятных среди них — немного. Храм был одним из центральных, сюда съехались со всем уголков города.

Я заметила полковника Оболенского с сыном и в окружении офицеров в мундирах и порадовалась, что он не может меня видеть со своего места. Мелькнул где-то и профессор Лебедев, и даже князь Мещерин.

А вот Тайного советника Ростопчина я не нашла. Хотя и искала взглядом, признаюсь.

В храме царил трепетный полумрак: свечи тянулись золотыми щупальцами к росписям купола, ладанный дым плавал меж колонн. Песнопение показалось мне торжественным, но немного мрачным, а может, во всем виновато мое настроение.

Когда служба закончилась, я поспешила на свежий воздух — благо, что стояла недалеко от тяжелых дверей. Распогодилось, и выглянуло солнышко, только северный ветер с залива по-прежнему был холодным и пронизывал до костей.

Лебедев, пройдя мимо, не поздоровался, сделал вид, что не увидел. Князь Мещерин едва заметно кивнул и процедил сквозь зубы какое-то приветствие, а когда в толпе я увидела Оболенского, то сама притворилась, что рассматриваю что-то у себя под ногами.

— Ольга Павловна! — княгиня Хованская с мужем покинули храм одними из последних. — Я уже стала волноваться, когда не увидела вас до начала службы.

Она приветливо улыбнулась, остановившись напротив. За ней последовала баронесса Энгельгардт.

— Княгиня, прошу на пару слов, — жену окликнул муж, и с баронессой мы остались наедине.

— Наслышана о ваших успехах, дорогая, — заговорила она с присущей ей прямотой. — Прижали хвост Лебедеву, это многого стоит!

— Про шарж в газете вы, надо полагать, тоже наслышаны? — хмыкнула я.

Баронесса махнула пухлой рукой, унизанной кольцами и браслетами.

— А-а-а, пустяки. Собака лает — караван идет.

Я поджала губы. Со стороны говорить было особенно легко.

— А вот высочайшая проверка — это совсем другое дело, конечно, — прибавила она с озабоченным видом. — Ну, будет-будет. Об этом после поговорим. Лучше скажите, как вам пришелся месье Ростопчин? Наша темная лошадка, — и ее глаза зажглись любопытством.

Я не успела ответить: к нам вновь присоединилась княгиня Хованская. На лбу у нее залегла озабоченная морщина, но она слегка тряхнула головой, и взгляд прояснился.

— Что же, время ехать. Остальные гостьи прибудут уже к нам.

По Дворцовой набережной мы докатились до особняка княгини аккурат к полудню. Он оказался гораздо скромнее, чем я себе представляла, и внутри, и снаружи. Дворецкий помог нам раздеться и затем доложил, что две дамы уже дожидаются нас в малой гостиной.

В вестибюле пахло воском, которым натирали дубовые панели, и почему-то лавандой. По коридору тянулся мягкий ковер — темно-изумрудный, с выцветшими лилиями по краю. На стенах мелькали акварели южных видов, больше всего похожие на воспоминания о теплых странах, привезенные сюда назло скупому Петербургскому марту.

Мы едва свернули за угол, когда прямо нам под ноги из смежной комнаты выкатились дети княгини.

Сначала младший, мальчонка лет трех-четырех, в матросском костюмчике. За ним — его сестра, девочка постарше, с тугими каштановыми кудрями и кружевным фартуком поверх легкого сиреневого платья; ленточка из прически выбилась и болталась уже где-то на локте.

— Мама, мама! — воскликнули вдвоем, перебивая друг друга, и это было настолько странно, что я поневоле отметила про себя.

Детей должно быть видно, но не слышно — так любили повторять здесь.

Брат и сестра же облепили княгиню с двух сторон, тараторя каждый на свой лад. Я перехватила осуждающий взгляд баронессы и подавила усмешку.

— Дети, поздоровайтесь же с гостями, — княгиня положила ладони им на плечи и подтолкнула вперед.

Кажется, баронессу оба побаивались, поэтому приветствие вышло скомканным, а на меня, наоборот, посмотрели с любопытством.

— Оля, познакомься со своей тезкой — Ольгой Павловной Воронцовой, преподавательницей на женских курсах.

Девочка восторженно тряхнула каштановыми кудрями и присела в очень красивом реверансе.

— А моей матушке за женские курсы орден вручала сама Императрица! — доложила гордо.

Княгиня укоризненно на нее посмотрела.

— Ну, и болтушка ты у меня, Оля. Все ступайте, уверена, мадемуазель Бланш вас уже обыскалась.

— Ну, мама... — закапризничала девочка, но Варвара Алексеевна была непреклонна.

— Все, все. Почитаем после обеда с вами, как обещала.

Она расцеловала детей, сестра взяла брата за руку, и оба скрылись в глубине коридора. Я проводила их пристальным взглядом, сама не понимая, что так меня зацепило...

Но размышлять об этом было некогда: княгиня приглашающе распахнула дверь в гостиную и повела рукой.