Вторая жизнь профессора-попаданки

Глава 15

На следующий день Ростопчин не пришел.

Я и не ждала!

Он, однако, прислал записку с извинениями, оговорившись неотложными делами.

Да ради бога!

Впрочем, как я поняла со слов сестры Марфы, князь Хованский не ночевал дома, поскольку одно за другим проводились срочные заседания и встречи, посвященные разбору инцидента со стрельбой. О нем, конечно же, писали в прессе.

Я прочла одну из статей и, не выдержав, сожгла мерзкую газетенку в камине.

«СКАНДАЛ НА КУРСАХ: КОСОГЛАЗАЯ СЛУШАТЕЛЬНИЦА ПАЛИТ В ПРЕПОДАВАТЕЛЕЙ.

...К счастью для августейшей особы, меткость революционного стрелка оказалась прямо пропорциональна здравомыслию — то есть отсутствовала напрочь. В результате дерзкого покушения юная слушательница Женских курсов угодила вовсе не в Великого князя, а в собственного лектора. Вернее сказать, в лекторШУ. Очевидно, Женские курсы не только не прибавляют дамам ума, но и заметно сбивают прицел.

Пострадавшая мадам Воронцова уже идет на поправку. Поклонники ее прогрессивных воззрений в панике: вдруг ранение заставит мадам пересмотреть взгляды и признать, что ничего хорошего от Женских курсов ждать не приходится?

Петербург затаил дыхание».

Газета считалась «желтой», в ней не публиковалось ничего серьезного, кроме городских сплетен, пасквилей, громких заголовков без всякого смысла, но...

Но звоночек был очень и очень тревожным. И поэтому ко второй газете я потянулась с опаской.

И не напрасно.

«О ПОСЛЕДСТВИЯХ ЛОЖНОГО ПРОСВЕЩЕНИЯ

Из обозрения событий последней недели.

Инцидент, произошедший в зале Женских курсов, наделал немало шума в просвещенных кругах столицы. Во время лекции, проходившей в присутствии Его Императорского Высочества, слушательница одного из отделений, некая Зинаида И., открыла стрельбу. К счастью, роковой замысел не увенчался успехом — пуля не достигла предполагаемой цели. Однако пострадала лекторша, мадам Воронцова.

Событие это вызывает законную тревогу: чему же учатся барышни на подобных курсах, если, по прошествии пары месяцев обучения, они выносят из стен учреждения не знания, не благоразумие, не трудолюбие, а револьвер и лозунги?

Может быть, пришла пора пересмотреть саму концепцию подобных курсов. Быть может, дело вовсе не в отдельных личностях, а в духе, которым проникнуты эти новые, чуждые нам веяния. Если мадам Воронцова не способа отличить террористку от благовоспитанной барышни — как можно поручать ей обучение наших дочерей?

Да и нужно ли?..

Общество вправе требовать ответа».

Консервативный «Петербургский Вестник» вновь проехался по мне не щадя. Как тогда с шаржем.

Но — самое страшное — не только по мне, но и по курсам и слушательницам. Еще немного, и их назовут рассадником революционеров.

Просто чушь!

В которую очень легко поверить при желании, а у многих желания было с избытком.

Скомкав страницы, я отправила вторую газету следом за первой, но вспыхнувшее пламя не принесло облегчения.

Я не могла поверить, что Зинаида оказалась такой... такой дурой! А какой упор на ее личности сделали в газетенке! Даже не упомянули, что стрелявших было трое, и женщина среди них была лишь одна. После прочтения складывалось впечатление, что обезумевшая слушательница Женских курсов ворвалась на лекцию и устроила стрельбу, размахивая револьвером направо и налево. Ни слова про ее сообщников, ни слова об организации, в которой они все, очевидно, состояли. Лишь жирные намеки на то, что все беды от Женских курсов.

Какой-то фарс. И полнейшая глупость.

Вздохнув, здоровой рукой я оперлась о подлокотник, намереваясь подняться с кресла, когда сквозь приоткрытую дверь в спальню залетел и спикировал мне на колени... бумажный самолетик.

Прямиком из моего детства, словно телепортом. Я взяла его в руки и чуть смяла «крылья», растерянная и ошеломленная, когда следом за самолетиком в спальню вбежали двое детей. Дочь и сын княгини Хованской, маленькие Оля и Саша.

— Ой! — оба замерли как вкопанные, увидев меня. — Простите, мадам, — тряхнув тугими каштановыми кудряшками, девочка опомнилась первой и сделала изящный реверанс. — Мы играли.

Мальчик рядом с ней важно кивнул.

— Ничего страшного, — сказала я, все еще не выпуская самолётика.

— Не говорите мадемуазель Бланш, она ужасно строгая, — попросила девочка и покосилась на игрушку. — Мы тогда пойдем, мадам? — и протянула за ним руку.

— Конечно, не скажу. А откуда у вас это? — спросила я, передавая своей тезке самолетик.

Та замялась, а вот маленький Саша радостно похвастался.

— Нам матушка сделала! Она сказала, это — са-мо-лет, — по слогам выговорил мальчонка. — Потому что летает сам!

— Саша! — шикнула на него сестренка и взяла за руку, чтобы увести.

— Хотите посмотреть на мои рисунки? — воодушевленно спросил он, упираясь, в глазах горел восторг, свойственный любому ребенку, когда те сталкиваются с техникой. — Матушка рассказывала нам сказки, и там люди могли ездить по воздуху как птицы, как гуси-лебеди!

— Ты не видишь, что мадам болеет? — зашипела на него Оля.

— Я сюда принесу! — мальчик с легкостью вырвал руку и умчался в коридор.

Красная как рак девочка сконфуженно посмотрела на меня.

— Извините его... я пойду, не будем вас тревожить, — и она поспешила за братцем, плотно закрыв на прощание дверь.

Кажется, она намеревалась во что бы то ни стало помешать Саше показать мне рисунки.

Са-мо-лет, значит. Люди могут ездить по воздуху.

Ха-а.

Кажется, слишком много впечатления для одного дня, потому что в голову начали лезть полубезумные мысли.

Ну, почему же полубезумные, ведь как-то в этом мире оказалась я?.. И никто не говорил, что я — единственная.

Прикрыв глаза, я откинулась на спинку кресла. Сил подняться уже не было. Возможно ли... возможно ли, что, помимо меня, есть другие люди, другие женщины, которые пришли в этот мир?..

Самолет — это довольно специфическое слово. Воздушный шар, аэроплан, аэростат — что угодно могли сказать в XIX веке, но самолет — это уже XX век, до которого оставалось два десятилетия.

Пока я размышляла, в голове собирались обрывки подслушанных случайно диалогов, брошенных вскользь фраз о княгине Хованской. Прогрессивные взгляды: женское образование, использование для меня наркоза-эфира, журналы из Франции с последними новинками, и речь вовсе не о моде. Незашуганные дети, на которых я обратила внимание еще в первый свой визит. Отсутствие снобизма, порой присущего высшему обществу. Все же кто я, а кто она — светлейшая княгиня, отмеченная наградами из рук Императрицы.

И, тем не менее, она общается со мной на равных, размещает в своем особняке, хотя рана не опасна. Хлопочет о докторе...

Надавив, я помассировала виски, почувствовала, что начинаю тонуть в запутанных мыслях.

Следовало отделить важное от неважного. Женские курсы — это важно. Зинаида, взявшаяся за револьвер — тоже. И мое невольное в этом участие, я ведь так и не донесла на глупую девчонку. Тогда мне казалось, я поступаю мудро, но сейчас... Как говорится: знал бы, где упаду, подстелил соломки.

Задним умом мы все хороши. Я решила не губить девчонку, и вот как она мне отплатила. А донеси я на нее, что тогда? Выстрелы бы не прозвучали? Или на место Зинаиды стал бы другой? Другая?..

С трудом я поднялась и подошла к окну, прислонилась виском к раме, выглядывая наружу. Неужели я такая дура и так жестоко в ней ошиблась? Прикрыв глаза, воскресила в памяти первые несколько занятий. Да, Зинаида отличалась от остальных девушек, но мне казалось, в ее глазах горел тот же огонек любопытства. То же желание узнать новое. Пусть и бросив обществу вызов — а что поделать, раз к женскому образованию сложилось предвзятое отношение.

Все мы бросали вызовы, в большей или меньшей степени.

Но револьвер? Стрельба? В аудитории, где находились девушки, с которыми она училась?

Могла ли я быть настолько слепой, что совсем не разглядела в Зинаиде эту червоточинку?

За грудью болело сильнее, чем рана в плече, и, приложив ладонь, я растерла место и вздохнула.

Быть может, дело во мне, и я сужу всех по себе, а у Зинаиды и впрямь отсутствовало благоразумие, она взялась за револьвер без малейших сожалений и практически пустила под откос начинание, к которому приложили руку многие достойные люди.

Вздохнув, я, пошатываясь, дошла до кровати и забралась под одеяло, испытывая огромное желание зарыться в него с головой. Даже вчерашний разговор с Ростопчиным был легче, чем этот безрадостный день. Стоило подумать о Тайном советнике, и по телу прошла горячая волна, а в голове зазвучал его грудной, бархатный голос: «Мои чувства. К вам».

По рукам россыпью разбежалась мурашки. Грудь защемило от несбыточного. Его принципы и идеалы, мои тайны — не стоит даже начинать перечислять. Вместе нам не быть, а чувства можно запереть и повесить сверху амбарный замок.

Столько всего происходит, а я мечтаю о мужчине.

Идиотка!

Разозлившись на себя, я потянулась к высокой стопке карточек и писем, которые так и не удосужилась открыть. Буду читать до самого вечера. А завтра нужно поговорить с княгиней Хованской и вовсе не о моих безумных теориях. Пора прекращать злоупотреблять ее гостеприимством и возвращаться в квартиру. Как там Миша и Настасья?..

Однако вечером Варвара Алексеевна сама вошла в мою спальню. В руках она сжимала тот бумажный самолетик.

— Наверное, вы хотите поговорить со мной, Ольга Павловна?..

На лице у меня, вероятно, отразилось замешательство, потому что княгиня Хованская прошла в спальню и плотно закрыла за собой дверь.

— Оля рассказала, что вы побледнели, словно призрака увидели, — она повертела в руках самолетик. — И дар речи потеряли, когда услышали, как его называют. Это должен был быть наш секрет, но с детьми трудно сохранить что-либо втайне. С мужьями как-то проще, — она дернула уголком губ.

Я, наконец, сглотнула и отмерла. Сердце бешено колотилось где-то в горле, оглушая стуком. Не представляю даже, как я выглядела в ту секунду, насколько широко распахнула глаза, смотря на княгиню.

Ее дочка права, — мелькнула дурацкая мысль. Я, действительно, увидела призрака.

— Еще я как-то слышала, как вы назвали сведения информацией, — она вздохнула и улыбнулась, и удобно разместилась в кресле напротив постели. — Спрашивали о людях и событиях, которые здесь не случились. Но случились там...

Я облизала языком пересохшие губы и нашла силы посмотреть ей в глаза.

— Вы... вы тоже... здесь оказались?

Вопрос прозвучал, и я замерла в ожидании ответа. Столько чувств смешалось внутри. И страх, и надежда, и трепет, и неверие, и робкая радость... Меня бросало то в жар, то в холод, я ведь впервые решила настолько довериться человеку здесь. Так обнажиться...

— Да, — и Варвара Алексеевна не стала тянуть с ответом.

Коротко кивнула и на мгновение опустила голову, чтобы, подобно мне, справиться с нахлынувшими эмоциями.

— Боже мой! — вырвалось невольно, и я поспешно закрыла обеими руками рот, смотря на нее во все глаза. — Боже мой...

Дальше... что было дальше, трудно описать. Представьте путника в пустыне, который после недель, месяцев, лет одиноких скитаний набрел вдруг на оазис?.. Или путешественника вдали от дома, который давно не видел Родины, не чувствовал знакомых с детства запахов, не слышал родную речь — и он сталкивается с соотечественником? С тем, с кем сможет разделить воспоминания, общие корни, один на двоих культурный код?

Вот, что чувствовала я. Душа ликовала, всё внутри пело. На считаные мгновения забылись все проблемы, отступили горести, улеглись тревоги. Я неловко протянула руку, даже не став задумываться, имею ли я право, и Варвара пересела на кровать и крепко обняла меня в ответ. Я сжала так сильно, как могла, наплевав на боль в плече. Из глаз брызнули слезы, и я сморгнула их.

Мы стискивали друг друга, как сестры после разлуки длиною в жизнь. Как если бы искали годы и вот, наконец, нашли.

— Не могу поверить… не могу поверить... — всхлипывала я, и Варвара вторила.

— И я...

Судя по голосу, она тоже плакала, и немудрено. Ведь в груди у меня еще три года образовалась дыра, которую ничем нельзя было заполнить. В ней обитала тоска по прежней жизни, тоска по миру, который я покинула, тоска по тому, что так и не сбылось. И вот сегодня эта дыра как будто стала меньше.

Поддавшись чувствам, мы успокоились не сразу, а когда очнулись, я обнаружила, что Варвара по-прежнему сжимала мою руку. Она тайком утирала слезы.

— Прикажу повару до конца жизни готовить для Олюшки любимый десерт. Если бы не ее са-мо-лет... — вторя детям, она произнесла это слово по слогам.

Я засмеялась. На душе было легко.

— Как вы... как ты?.. — я замолчала на середине вопроса, не зная, как сформулировать.

Но Варвара поняла без слов.

— Об этом мы поговорим после. Давай сперва, как ты.

Я посмотрела ей в глаза, набрала в грудь побольше воздуха и разом поведала обо всем. С той самой минуты, как открыла глаза в лечебнице с пробитой головой. И до секунды, когда Варвара, войдя в спальню этим вечером, вновь переменила мою жизнь на сто восемьдесят градусов.

— Знаешь, — она выслушала меня, не перебивая, и задумчиво произнесла, когда я замолчала и выдохлась, — я тоже в этом мире очнулась с пробитой головой. Только не в лечебнице, а в доме моего теперешнего отца...

— Ох!

— А откуда ты? Из какого города? Какой был год, век? — мы принялись засыпать друг друга вопросами, стремясь узнать, обсудить все, найти точки соприкосновения.

Выяснилось, что исчезли мы в один год, а больше ничего сходного и не было. Разные жизни, разные судьбы.

Но теперь я смотрела на женщину перед собой и чувствовала себя так, словно обрела сестру.

— Я думала, что схожу с ума, — поделилась я, когда иссякли первые вопросы и восторги.

— Я тоже, — согласно усмехнулась Варвара.

Называть ее привычным именем было проще. Лучше не использовать второе, настоящее, чтобы не ошибиться ненароком. Все же то, что мы нашлись, не означало, что когда-либо сумеем отправиться обратно, и жизнь продолжалась — здесь и сейчас, в этом времени, в этом мире.

— Мне, конечно, было проще, — поделилась она задумчиво. — Проснулась княжной, была личная служанка, от которой удалось многое узнать. Отец в вечных отъездах, брат... — она вновь усмехнулась, — это отдельная история. Я к тому, что все чудачества списывали на болезнь и на дрянной характер моей предшественницы. А настоящую княжну почти никто не знал, и даже жених ее сперва полюбил лишь внешность...

— Это князь Хованский? — осторожно уточнила я, пытаясь собрать все кусочки мозаики.

И к моему огромному удивлению Варвара покраснела.

— Да, он. Впрочем, неважно, я не хотела говорить о себе. Хотела лишь сказать, что тебе пришлось куда хуже. Поэтому не суди себя слишком строго за ошибки. Я их тоже много наделала. Ты поступала так хорошо, как могла — всегда помни об этом.

Я не сдержала тяжелого вздоха.

— Некоторые, боюсь, непоправимы...

Чуть успокоившись и придя в себя, я поведала и вторую часть истории: о встрече с Ростопчиным в полицейском управлении городка N, о недавнем визите князя Барщевского, о запросах в отношении меня.

Чем дольше я говорила, тем глубже становилась морщинка на лбу Варвара. Она пролегала прямо над тонким, длинным шрамом над бровью, и, впервые рассмотрев ее так близко, я невольно задалась вопросом: когда он был получен, при каких обстоятельствах?

Решила, что обязательно все разузнаю потом.

— Ты теперь не одна, — Варвара крепко пожала мою здоровую руку, — я тебе помогу. Теперь я знаю правду, и ты знаешь правду... должна ли я говорить, что впредь нам следует притворяться и жить по-старому?

Я сдержанно фыркнула.

— Я не для того три года выстраивала свою жизнь по крупицам, чтобы нынче все же оказаться в доме для душевнобольных. Пусть даже и в компании княгини Хованской.

— Надеюсь, с нами не будет Наполеона, — пошутила она, закусив губу, и я расхохоталась так, что позабыла о плече и откинулась назад, ударилась лопатками о стойки кровати, и вот тогда боль напомнила о ране.

Смех получился немного истеричным, но, верно, именно таким он был нам нужен. Когда веселье угасло, Варвара серьезно на меня посмотрела.

— Я бы никогда не поверила в это раньше, но теперь думаю, что, быть может, сама судьба так распорядилась, что ты оказалась в этот день в моем доме. Что в тебя стреляли, что я решила вмешаться и забрать тебя к нам, что Оля и Саша запустили тот самолетик...

Я кивнула.

— Раньше я бы тоже не поверила. Теперь... Разве что в драконов по-прежнему не верю.

— Не зарекайся, — она улыбнулась.

Некоторое время мы молчали, размышляя каждая о своем, пока Варвара вновь не заговорила первой.

— Я не думаю, что тобой интересовался Ростопчин. Ты уверена, что он обо всем догадался после оговорки про миллиметры. Так зачем же ему направлять запросы? Он не стал бы привлекать к тебе лишнего внимания. Особенно после того, как решил не доносить.

По ее лицу пробежала тень — словно нахлынули воспоминания о чем-то неприятном.

— Я... — голос странно сорвался, и я откашлялась, чтобы придать ему твердость. — Я совсем не понимаю ни Ростопчина, ни его поступки.

— Поверь, я тебя прекрасно понимаю, — Варвара заговорщицки поиграла бровями. — Но в одном я убеждена: если мужчина ради тебя презрел свой долг перед Государем — а здесь это не пустой набор слов — значит, чувства у него необычайно сильны.

Она говорила так, словно знала. Словно сама пережила нечто подобное. Вероятно, так и было — с ее женихом или с кем-то другим, встреченным здесь.

— Но если не Ростопчин... то, кто? Это лишь все усложняет. Будь то Тайный советник, было бы проще.

И вновь озабоченная морщина прорезала высокий, светлый лоб.

— Знаешь, не сразу, но по прошествии времени, очутившись в этом мире, я начала бояться будущего. Первая мировая война, революция, расстрел Романовых… Ты понимаешь?

Сглотнув липкий комок, я кивнула.

Конечно, я понимала.

— Я посчитала, и выходило, что наши с Георгием дети должны дожить до этого кошмара. Да и мы сами... Конечно, такого будущего я не хотела ни для кого из родных и близких. Но потом... некоторые события изменили свой ход, и я, возможно, приложила к ним руку. Частично. И история сейчас уже отличается от того, что я помню.

— Это правда. Когда мне подбросили визитку с черным квадратом, я пролистала все подшивки газет за последние годы. И удивилась, когда не нашла ничего о процессе над Засулич*. Я как раз тогда искала любые сведения о народовольцах.

— А его не было, — светло улыбнулась Варвара. — Ни убийства, ни процесса. И сейчас Император всерьез изучает проект Конституции и намеревается принять ее в скором времени.

— Конституции?..

— Это величайший секрет и строжайшая тайна. Ты первая, с кем я об этом говорю. Не знает почти никто.

— Но выходит, история и впрямь меняется? Другие события, другие ответвления.

— Уже не знаю, — она горько покачала головой. — Эта стрельба... Боюсь, она изменит все. Представляешь, что творится сейчас во дворце? Кто и что нашептывает Государю? Георгий уже какой день пытается добиться высочайшей аудиенции, но тщетно.

Я мысленно застонала.

— Нужно было доложить на Зинаиду при первой же возможности...

— Не думаю, что это многое изменило бы. Не она, так другая, — Варвара пожала плечами. — Ладно. Довольно на сегодня тягостных разговоров. Забудем про Конституцию и судьбы мира. Сосредоточимся на том, чтобы помочь тебе.

На следующее утро газеты отличились очередным пасквилем. На сей раз прошлись не только по мне, но еще и по Варваре, баронессе Энгельгардт, Марии Васильевне Трубниковой и даже захватили нескольких мужчин, которые, как я поняла из статьи, активно поддерживали все начинания в женском образовании. Их назвали лоббистами, которые сидели под каблуком у своих жен.

Упоминание Варвары взбесило князя Хованского необычайно. Поскольку доктор разрешил мне вставать, а я сама была твердо намерена на другой день вернуться к себе в квартиру, то дольше отлеживаться не было смысла. Следовало давать телу постепенную нагрузку, и поэтому, одевшись с помощью сестры Марфы, я решила выйти к завтраку.

И невольно застала в коридоре разгар бурного обсуждения мужа и жены.

—... клянусь Богом, Варвара, я уничтожу эту паршивую газетенку вместе с редактором! — бушевал князь.

Княгиня говорила с ним спокойным, мягким голосом.

— Ты же знаешь, он протеже Победоносцева, милый. Ничего иного от них не ожидалось, мы знали, что так и будет, и были готовы...

— Готовы к тому, чтобы твое имя вывалили в грязи?! — вскинулся Георгий Александрович. — Нет, я решительно так это не оставлю. Они перешли черту, и я заставлю их пожалеть.

— Георгий, пожалуйста, если мы вступим с ними в публичную полемику, станет только хуже. Плевать, что печатают те, кто кормится с ладони Победоносцева. Главное, что думает Государь.

— Варвара, ты выкручиваешь мне руки... — грудной вздох князя заставил меня опомниться и ускорить шаг, потому как от бурных криков они перешли к нежности, а подслушивать подобное было бы верхом неприличия.

Их короткая беседа кольнула сердце сильнее, чем я могла предположить. Князь стоял за жену горой. Его фамилию ведь тоже трепали газетчики, называя Варвару полным титулом и упоминая факт замужества, но ему не было до этого дела. Все, что его волновало — имя жены и тот ушат помоев, который вылился на нее. Кажется, он поддерживал ее во всех начинаниях, какими бы безумными они ни являлись.

А женское образование относилось именно к таким...

Заниматься чем-либо, чувствуя за спиной сильную, безоговорочную поддержку гораздо проще. Я даже немного завидовала княгине Хованской.

Ненамеренно мыслями я обратилась к Ростопчину. Он признался в своих чувствах, но... моя деятельность была ему не по душе, он ее не одобрял и не скрывал этого. Им руководил долг, преданность Государю для него была на первом месте, и, что бы ни говорила Варвара, я сомневалась, что это изменится.

Вскоре после завтрака князь Хованский уехал. Следом за ним засобиралась и жена.

— Я должна нынче увидеться с баронессой и мадам Трубниковой, — пояснила Варвара свой спешный уход. — Эта статья... подобные вещи здесь слишком много значат.

— Все в порядке, — заверила я, потому что она говорила виновато.

— Хорошо, — она чуть улыбнулась. — Но вечером мы непременно поговорим. И подумай, стоит ли тебе так торопиться возвращаться к себе? Как обещала, я отправила к тебе домой экономку, она передала, что домочадцы в порядке.

— Стоит, — твердо заверила я ее. — Это мой дом. Я должна жить там...

Кажется, Варвара хотела еще поспорить, но оборвала себя.

— Да, ты права. Я слишком сильно давлю. Прости, но... я, кажется, до сих пор не верю, что ты настоящая.

Невольно я засмеялась.

— У меня ровно такие же мысли. Мы станем встречаться, обязательно! Если твой высокий статус позволит.

Она закатила глаза, но вошедшая горничная прервала наш разговор.

— Ваша светлость, экипаж готов.

В особняке стало совсем тихо после отъезда Варвары. Дети тоже разъехались: кажется, младших увезла гувернантка, а старший напросился с отцом. Стало на мгновение любопытно: неужели за все годы у князя Хованского не зародилось ни толики сомнений? Надо бы расспросить Варвару. Она продержалась столько лет и не выдала секрета... У меня не вышло и трех.

К особняку прилегал свой небольшой парк, и под недовольное ворчание сестры Марфы я вышла на веранду, которая как раз на него выходила. День выдался солнечным и безветренным, и было довольно тепло. Закутавшись в тяжелый шерстяной плед, я удобно разместилась в изящном плетеном кресле и закрыла глаза. Птицы заливались пением, радуясь долгожданному солнцу, ветер мягко шелестел ветвями, на которых постепенно раскрывались почки с нежными зелеными листочками...

Умиротворение царило такое, что даже не верилось. Было славно почувствовать его хотя бы на несколько минут.

— Мне сказали, я найду вас здесь.

Когда я услышала чужие шаги, то понадеялась, что принадлежала они кому-то из слуг, но нет.

Сидя в кресле, я повернула и чуть запрокинула голову. Хмурый Ростопчин стоял возле дверей, что вели из особняка на веранду. За его спиной виднелась массивная фигура дворецкого.

— Благодарю вас, — Тайный советник коротко кивнул и, дождавшись, пока тот скроется в гостиной, шагнул вперед.

— Доброго дня, Александр Николаевич, — произнесла я, когда Ростопчин застыл напротив меня. — Не желаете присесть? — указала на соседнее кресло.

Я слабо улыбнулась, намереваясь намекнуть ему на слишком резкое вторжение и отсутствие манер — он заставлял меня задирать голову, но его холодный взгляд стер улыбку с губ. Сперва я подумала, он все же решил сдержать обещание и приехал обсуждать наши... отношения?.. Но теперь видела, что дело не в этом.

Что-то случилось.

— Ольга Павловна, — и, заговорив, он лишь подтвердил мои подозрения.

Откинув полы сюртука, он опустился на край кресла и сделал странный жест, словно хотел взять меня за руки, но передумал в последний момент.

— Скажу вам без экивоков: мадемуазель Ильину нашли мертвой. Ее убили.

Поскольку я не привыкла обращаться к ней по фамилии, то потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, о ком говорил Ростопчин.

— Зинаиду?.. — ахнула потрясенно. — Кто? Когда?..

Пропустив вопросы мимо ушей, он сурово уточнил.

— Вы же не покидали особняк Хованских, верно?

— Почему вы спрашиваете? Уже не меня ли подозреваете? — слетел с моих губ нервный смешок, который я резко оборвала, когда поняла, что на самом деле с них вполне могло статься.

— Точно не я, — отрезал Ростопчин.

Он был напряжен, это слышалось в его голосе, чувствовалось в резких, скупых движениях; в том, как он смотрел, как говорил. Всегда застегнутый на все пуговицы, он и нынче был предельно собран, и только пульсирующая жилка на шее выдавала все то, что копилось внутри.

— А те двое? — сглотнув, спросила я. — Которые были вместе с Зинаидой в университете?..

— По-прежнему скрываются.

Я тяжело вздохнула и здоровой рукой обняла себя за локоть. Внезапно мне стало холодно в этот теплый день на залитой солнцем веранде под шерстяным пледом.

— Как ваше плечо? — спросил Ростопчин тихо.

Его глаза неотрывно следили за каждым моим движением.

— Уже гораздо лучше, завтра я собираюсь вернуться домой.

— Вот это я предложил бы отсрочить.

— Что?.. — моргнув, я подняла на него потухший взгляд.

Горько подумать, еще каких-нибудь полчаса назад я размышляла об умиротворении и наслаждалась игрой лучей солнца, запутавшихся в кроне деревьев.

Теперь же...

— Вам лучше остаться здесь. В месте, где вы будете на виду у других людей. И где к вам будет нелегко подобраться.

Бесконечное мгновение я вглядывалась в строгие, серые глаза Ростопчина. Холодными назвать их не получалось, потому что в глубине бушевало яростное пламя.

— Почему? Мне что-то угрожает? Вы что-то знаете, но не говорите?

— Ольга Павловна, — с досадой поморщился он, — ради вас я уже нарушил одну присягу. Прошу, не заставляйте нарушать вторую. Вы можете мне довериться? Хотя бы раз?

Наверное, на моем лице что-то отразилось, потому что Ростопчин усмехнулся с горечью.

— Зачем мне вас обманывать? Я уже вверил вам свою судьбу.

Я проглотила все возражения, которые были готовы сорваться с языка.

— Дома меня ждет воспитанник. И кухарка Настасья. И я не знаю, могу ли обременять Хованских своим присутствием. Вы, верно, видели газетные статьи? Имя княгини уже полощут рядом с моим.

Ростопчин вновь поморщился, затем взглянул со странным выражением лица.

— Вас правда сейчас беспокоит сильнее всего судьба воспитанника?

Забывшись, я хотела пожать плечами и опомнилась, когда было уже поздно. Болезненная резь прострелила руку, и я тихо зашипела сквозь зубы.

— Конечно, меня беспокоит судьба Михаила. Я взяла на себя за него ответственность. У него никого нет.

— Мы устроим мальчика в гимназию, — пообещал он почти не раздумывая, и я усомнилась.

— Сейчас каникулы, — напомнила. — И у него нет никакого образования. Я планировала, что Миша будет держать экзамены...

— Я с этим разберусь, — коротко отмел Ростопчин мои возражения.

В носу защипало.

— Спасибо.

Тайный советник удивился.

— За что? — спросил он совершенно искренне.

— За хлопоты. Вы ведь совсем не обязаны мне помогать.

Он вновь взглянул на меня с тем странным выражением лица. Словно увидел что-то новое. То, что прежде не замечал.

— Я пока еще ничего не сделал.

Мне показалось, он возразил, чтобы скрыть собственное замешательство. И теперь пришел уже мой черед горько усмехаться.

— Вы могли догадаться, что мне нечасто помогали. Поэтому я благодарна даже за намерение.

У Александра Николаевича не нашлось слов. Выдержав паузу, он вновь заговорил. Нарочито четко и сухо.

— Значит, вот как мы поступим. Вы напишете своему воспитаннику записку, где все объясните. За сегодня я постараюсь уладить вопрос с гимназией, и тогда уже завтра он сможет переселиться в пансион. Я также поговорю с Георгием Александровичем...

— Позвольте, это я возьму на себя. Думаю, княгиня Хованская не станет возражать, если я задержусь, но тогда мне придется объяснить ей причину.

— Князь уже знает, коли его нет дома. Стало быть, на службе. Вскоре новость разлетится, держать ее втайне не получится. Да и не станут... — он резко осекся и замолчал, и провел ладонью по глазам. — Что же, — произнес с преувеличенной бодростью. — Одним делом меньше. Не смею вас дольше задерживать.

И я моргнуть не успела, как он поднялся с кресла и оправил сюртук.

— Александр Николаевич, — позвала я неожиданно для себя, — погодите.