Вторая жизнь профессора-попаданки

Глава 4

— Министерство настаивает на пересмотре университетского устава, — вновь заговорила баронесса, пока я размышляла над тем, как внутри меня чем-то знакомым отдавалось имя Тайного советника. — Вопрос женского образования поднимается слишком остро, и не все этим довольны.

— Его же пересматривали только в конце прошлого года? — справившись с тревогой, я посмотрела на нее и поднесла ладонь к глазам. — Когда допустили женщин в стены университетов.

— Но так и не приравняли Высшие курсы к университетскому образованию, — вмешалась княгиня Хованская. — Если устав будет пересмотрен, это отбросит нас на десять лет назад!

— В общем, возвращение Ростопчина весьма кстати, — угрюмо кивнула баронесса.

Имя вновь отозвалось в груди уколом.

— Каков собой господин Ростопчин? — осторожно спросила я. — Никогда его не встречала.

Княгиня и баронесса многозначительно переглянулись.

— Весьма экстравагантен, — баронесса пожала плечами, и невольно я зацепилась взглядом за ее открытое, смелое декольте. — Любит, так сказать, se donner des sensations fortes.

Любит пощекотать себе нервишки?..

Интересно.

— Каким же образом?

Женщины вновь переглянулись. Они явно оценивали, стоит ли мне рассказывать.

— Переодеваться в одежду победнее, гулять под маской инкогнито по злачным районам... говорят, его даже в Третье отделение как-то вызывали, чтобы умерил свой пыл и не позорил Министерство.

— Ох! — невольно вырвалось у меня изо рта.

И впрямь, весьма экстравагантный мужчина.

Только вот услышанное никак не приблизило меня к решению загадки, отчего мне кажется, что я его знаю? А если он был знаком с предыдущей владелицей тела?.. Боже мой, а вдруг он — тот самый человек, который ударил бедняжку и бросил умирать на пороге лечебницы?..

Нет, нет, это решительно невозможно. Подобные совпадения нереальны...

— Ольга Павловна, с вами все хорошо? Вы побледнели? — княгиня Хованская осторожно коснулась ладонью локтя и укоризненно посмотрела на баронессу. — Напрасно вы, Натали, завели этот разговор.

— Ха! — та тряхнула упругими колечками черных кудрей, собранных в прическу на затылке. — Ольга Павловна уже закалена в боях, такими глупостями ее не задеть.

— Вы правы, — бледно улыбнулась я. — Просто стало душно, думаю, мне стоит присесть.

И я воспользовалась моментом, чтобы ускользнуть в кресло в дальнем углу и немного перевести дух.

И подумать.

Светские мероприятия давались мне непросто. Я чувствовала себя не в своей тарелке, и у меня никогда не получалось расслабиться. Все внутри сковывали железные тиски напряжения — ведь я хранила тайну. И не одну. И угроза разоблачения висела надо мной дамокловым мечом.

Сегодня было хуже, чем обычно. Слишком много ненужных эмоций, слишком много напряжения.

Из кресла, в котором я разместилась, вся огромная зала была как на ладони. Кто-то сел за рояль, и по комнате потекла тихая музыка. Я скользила взглядом с одной группы мужчин и женщин, негромко о чем-то переговаривавшихся, на другую и изо всех гнала прочь тревожные мысли.

Что в Тайном советнике Ростопчине показалось мне знакомым? Почему имя так взбудоражило меня, заставило биться быстрее сердце? Как я ни напрягала память, ничего не могла вспомнить. Но я чувствовала, что это было важно, что я что-то упускаю. И потому переживала лишь сильнее.

— Ольга Павловна, — знакомый голос грянул прямо над ухом, и я вздрогнула от неожиданности. — Вы позволите?

Я подняла взгляд. Полковник Оболенский в темном мундире остановился в шаге от меня.

— Разумеется, — ответила я, надеясь, что мой голос не прозвучал обреченно.

Он опустился в кресло напротив, сохранив военную выправку.

— Благодарю за цветы, полковник, — сказала я спустя недолгую тишину.

— Не стоит, Ольга Павловна, — он качнул головой. — Примите их в знак моих глубочайших извинений.

— Одних извинений было вполне достаточно. Как я уже сказала, я не держу никакой обиды.

— И все же мне было приятно подарить красивые цветы красивой женщине, — сказал он и провел ладонью по мундиру, разглаживая невидимые складки.

Комплимент был прямым, как палка, и в этом походил на самого полковника. Я чуть наклонила голову, показав, что услышала, но не стала ничего отвечать.

Любопытно, какими судьбами полковник Оболенский оказался в салоне княгини?.. Он сильно отличался от других гостей — и внешним видом, и взглядами.

— Кхм, — прокашлявшись, он заговорил вновь. — Позвольте узнать, что связывает вас со светлейшей княгиней?..

Я посмотрела на него и подумала о том, что правдивый ответ на этот вопрос заставит меня пересказать всю свою историю с самого начала. И вместо этого я лишь коротко сказала.

— Ее светлость оказала мне неоценимую услугу и помогла добиться получения места в Университете.

Лев Васильевич немного скис.

— Да-да, об этом мне следовало догадаться. Варвара Алексеевна, она... гхм... передовых взглядов.

Что-то в его голосе заставило меня спросить.

— Считаете это недостатком?

— Считаю это новомодной блажью, уж простите мою прямоту.

— Простить-то прощу, но вот согласиться не могу, — ответила я спокойно. — Образование для женщин — не блажь, а необходимость. Даже если вам, полковник, удобнее думать иначе.

Он выпрямился в кресле, сохраняя безупречную осанку, но по едва заметному движению плеча я поняла, что он в корне со мной не согласен.

— Позвольте, Ольга Павловна, но необходимость в чем? Женщине, которая выйдет замуж и будет вести хозяйство, высшее образование не требуется.

Я вскинула брови.

— Вы полагаете, что единственное предназначение женщины — выйти замуж и вести хозяйство?

— Я полагаю, что это естественный порядок вещей.

— А если женщина хочет большего? — спросила я, изучая его лицо.

Он не сразу ответил.

— Тогда, быть может, ей и не следует хотеть большего.

— Не следует?

Лев Васильевич не отвел взгляда, напротив — в его глазах была уверенность.

— Да. Ведь это желание не принесет ей ни покоя, ни счастья, ни уважения в обществе. Оно лишь заставит ее бороться там, где у нее изначально меньше шансов.

«Как вас» — повисло в воздухе непроизнесенным.

Я пожала плечами, потому что за последние несколько дней устала от бесконечных споров. И что-либо доказывать тоже устала. Хотелось оставить борьбу в стенах Университета и за его пределами насладиться спокойным вечером.

Жаль, что это было невозможно.

Утро следующего дня началось для меня с криков, доносящихся из прихожей. Еще не до конца проснувшись, я схватила плотный халат и, накинув его поверх длинной ночной сорочки, выскочила из спальни.

— Отдай, Мишка, не вздумай прятать! Я все одно вижу, что у тебя под мышкой!

— Тетка Настасья, ну не надо, — упрямился мальчишка. — Не ей это… это не для нее.

Я вышла в прихожую и увидела, как встрепанная Настасья изо всех сил тянула отчаянно упиравшегося Мишу за рубашку. Сын дворника, он не только помогал отцу, но еще таскал для жильцов дома дрова и воду и разносил по утрам свежие газеты.

— Что здесь такое? — громко спросила я.

И Настасья, и мальчик замерли, глядя на меня широко распахнутыми глазами. Под мышкой у Миши я как раз заметила свернутую рулоном газету. Кухарка, не стесняясь моего появления, ловко выдернула ее у него из-под руки.

— Ах ты, щенок бессовестный! — зашипела она. — Газету, значит, утаить надумал? Деньги себе в карман, небось, хотел засунуть?

— Неправда! — воскликнул Миша, сжав кулаки. — Я просто…

Он шагнул было ко мне, но остановился. Лицо у него горело, глаза — полны тревоги и стыда.

— Там написано... плохо, — пробормотал он, глядя в пол. — Я увидел и... подумал, может, лучше не надо. Я не хотел, чтоб вам было обидно, Ольга Павловна.

Настасья фыркнула и подбоченилась:

— Ой-ой, какой благородный! Газету прячет, значит, чтоб барышне нервы не портить. А сам, поди, с дружками в подворотне хихикал, как рисуночек разглядывал! Да я тебя...

— Хватит, Настасья, — спокойно сказала я, забирая у нее газету. — Он сделал, как посчитал нужным. И я ему за это благодарна.

Кухарка недовольно цыкнула, но замолчала. Миша прикусил губу, упрямо глядя на меня снизу вверх.

Я больше ничего не сказала. Только развернула газету — и увидела.

Шарж. Грубый, язвительный, растянутый по центру страницы. На рисунке — профессорская кафедра, стилизованная под трон, украшенный гербами с книгами и чернильницами. На троне восседает карикатурно изображенная женщина в профессорской мантии, с чрезмерно увеличенными очками на носу и гипертрофированным пером в руке. Лицо женщины очень хорошо узнаваемо, потому что это мое лицо.

Ее поза — горделивая, даже напыщенная, но при этом платье сбилось на коленях, и видно, что на ногах у нее огромные мужские сапоги, очевидно чужого размера.

Под шаржем надпись:

«Век прогресса, или Опыты над женским умом под руководством дамы в шляпе. Трепещи, Университет, Воронцова идет!».

Бумага хрустнула под моими пальцами.

— Прелестно, — произнесла я ровным голосом.

Настасья тяжело выдохнула.

— Подлоты какие... Господи, да чтоб им руки отсохли. Я ж сразу сказала, этим в очках доверять нельзя — ни слова правды, все язвой пишут.

— Я не хотел... — пробормотал Миша. — Я думал, может, вы и не увидите...

Я посмотрела на него. Он стоял с виноватым лицом, словно сам был автором дурацкого шаржа

— Спасибо, Миша. Ты большой молодец. Ничего страшного. Это хорошо, что я увидела газету. А теперь ступай, у тебя дел много.

Он не двинулся с места. Постоял, поерзал, будто хотел что-то сказать, но не решался. Я уже повернулась, чтобы уйти в кабинет, как вдруг услышала:

— А почему они... так с вами? — спросил он тихо, но очень серьезно. — За что они вас нарисовали?

Я остановилась.

Он стоял, съежившись, в заношенной рубашке, но с этим взрослым выражением на лице, которое я часто видела у дворовых детей.

— Вы же... добрая. И учите. Я сам научился читать, потому что вы помогли...

Я с минуту молчала. Только сжала пальцами газету еще сильнее.

— Потому что, Миша, некоторым взрослым страшно, когда кто-то идет не туда, куда им удобно. Они боятся.

Он нахмурился. Миша обдумывал это несколько секунд, потом кивнул.

— Тогда пусть боятся, — буркнул он. — Все равно неправы.

Я не успела ничего ответить — он вдруг круто развернулся на пятке и выскочил за дверь, как будто, сказав это, он выполнил какую-то важную для себя миссию.

Я осталась стоять с газетой в руках, и на душе вдруг стало чуть легче. Притихшая Настасья закрыла за Мишей дверь, а развернула уже изрядно смятые страницы, чтобы вновь взглянуть на шарж.

Газета называлась «Петербургский Вестник» — популярное, широко распространяемое издание с репутацией «сдержанно-консервативного». Ее выписывали в домах уважаемых людей, в министерских приемных, офицерских клубах, читали в читальнях, в купеческих лавках и даже в провинциальных гимназиях, куда экземпляры доходили с задержкой.

Она выходила три раза в неделю, на серовато-желтой бумаге, крупного формата, сложенная вдвое, с характерным запахом типографской краски. На первой полосе — официальные новости, приказы, назначения. На второй — статьи обозревателей, политические колонки. И только к третьей и четвертой полосе читатель добирался до «общественного раздела» — где обитали светская хроника, фельетоны, рецензии… и карикатуры.

Появление шаржа на меня в «Петербургском Вестнике» было публичным унижением. Это не анонимка, которую можно сжечь. Это яркое, злое послание, которое, к тому же, попадет во множество домов в городе.

Умельцы сработали довольно быстро, не прошло и двух дней. А ведь выпуск нужно было подготовить отрисовать, согласовать, отправить в печать... Долгий процесс, но, наверное, нашлись те, кто придал ему ускорения...

Я бросила взгляд на часы: давно пришло время собираться в университет.

И столкнуться с последствиями этого идиотского шаржа.

Газету хотелось сжечь, а руки отмыть с мылом. Я сделала второе, а вот от первого воздержалась. Наоборот, аккуратно сложила ее вдвое и разместила в шкаф за стекло. Пусть лежит как напоминание.

Чтобы через тридцать лет я показывала ее ученицам и смеялась, вспоминая начало своего нелегкого пути.

Пока я одевалась перед большим зеркалом в массивной деревянной раме, что стояло в моей спальне, за окном медленно серел Петербург, и холодный весенний свет пробивался сквозь тонкие шторы. Я надела привычный лиф, который заменял мне жесткий корсет, белую сорочку с длинными рукавами из плотного батиста с тонкой, почти незаметной вышивкой по вороту и темно-серое шерстяное платье с застежкой на груди — строгое, с высоким воротом и манжетами на пуговицах.

Под причитания Настасьи, которая провожала меня в коридоре, надела черное пальто длиной почти до щиколоток, накинула сверху шаль с бахромой и спрятала ладони в перчатки. На голову — шляпку строгой формы, в руки — саквояж, в котором лежали письма для потенциальных слушательниц моего курса и треклятая газета.

Широкая лестница в парадной была полита водой — кто-то из дворников уже прошелся с ведром. По ступеням прокатился тонкий гул моих каблуков, и на каждом пролете слышалось эхо шагов.

Сосредоточившись на мелочах, я гнала от себя тревожные мысли и старалась не думать о том, как переступлю порог Университета. Газету прочитают все — в этом я не сомневалась и потому готовилась к взглядам исподтишка, насмешкам, ухмылкам и ехидству.

На первом этаже у входной двери, завидев меня, поднялся с табурета и слегка поклонился наш швейцар.

— Госпожа Воронцова, доброго здоровьечка, — пожелал он привычно.

— Здравствуй, Степан, — отозвалась я и вышла во двор.

У арки, ведущей на улицу, стоял экипаж со знакомым кучером. Я подошла, кивнула, и он ловко спрыгнул с козел.

— В университет?

— Туда.

Я не торопилась садиться. На секунду замерла, глядя на арку, ведущую в улицу, и выше — туда, где над крышами домов серело петербургское небо. Вздохнула и помассировала виски, представив, каким длинным будет день... Потом взяла подол юбки, приподняла, чтобы не испачкать на мокрых ступеньках, и села в экипаж.

Утро выдалось пасмурным. Петербург, как и положено в такие дни, выглядел угрю: мокрый булыжник, свинцовые облака, влажный воздух, от которого мутнеют окна.

Экипаж качался, колеса позванивали по мокрому мосту. Проезжая мимо Невы, я мельком глянула в сторону набережной, где располагался особняк Хованских. А ведь только вчера вечером, стоя в обществе княгини и баронессы Энгельгардт, я чувствовала себя в окружении единомышленниц.

А сегодня утром получила этот шарж...

У университетского здания стояли кучки студентов — под зонтами, у входа, кто-то с книгой в руках, кто-то с дымящейся папиросой. Когда я подошла, голоса стихли. Пришлось вскинуть голову и пройти мимо них всех, глядя перед собой.

Да, я стала темой для разговоров. Но я шла прямо, не ускоряя шага. И не отворачивая лица.

Сегодня — обычный учебный день. И если кто-то думал, что одной карикатурой можно сбить меня с курса… то этот кто-то сильно ошибся.

В аудитории, где собирались преподаватели перед началом лекций, также стало тихо, едва я вошла. Пришлось закусить губу и пройти к свободному столу с гордым, независимым видом.

Большинство мужчин скомканно поздоровались, отведя взгляды, но был один, кто смотрел в упор.

Профессор Александр Петрович Вяземский. Тот самый, который обвинил меня в том, что я — протеже князя Хованского. Он смотрел с жадным, даже алчущим любопытством, и мне сделалось не по себе. Раз за разом возвращался ко мне взглядом, и его бледное, холеное лицо едва ли не подрагивало от нетерпения. Я не сразу поняла, что именно в этом взгляде меня беспокоит: не презрение, не злоба — нет, хуже. Он чего-то ждал. Ждал, когда я сорвусь, огрызнусь, устрою сцену. Или, напротив, сдамся — уйду, поджав губы, выбегу из аудитории...

Но он просчитался.

— Доброе утро, господа, — произнесла я ровно.

Это стало сигналом: один за другим мужчины начали снова шевелиться, разговаривать, потягивать чай, как будто я стала невидимой. Как будто ничего не было.

Кроме Вяземского.

Он встал, неторопливо подошел ко мне и, опершись на край стола ладонями, чуть наклонился.

— Вы не возражаете? — спросил он мягко, с выражением, которое в другой обстановке могло бы показаться вежливым.

Я подняла взгляд.

— Я просто хотел поздравить вас. Ваши педагогические достижения стали весьма заметны. Настолько, что о них теперь пишут даже в «Петербургском Вестнике».

Я ничего не ответила. Только посмотрела на него чуть дольше, чем того требовали приличия, — и снова опустила взгляд на бумаги.

Он выпрямился, медленно провел ладонью по лацкану сюртука — жест человека, наслаждающегося моментом.

— Удивительно, как тонко художник уловил характер. Почти научная точность, не находите?

Несколько преподавателей неловко откашлялись. Кто-то посмотрел в сторону, кто-то — на меня.

— Простите, Александр Петрович, — раздалось от стола у окна, — но мне кажется, вы недооцениваете, насколько подобная карикатура оскорбительна не только для Ольги Павловны, но и для нас всех.

Я обернулась.

Это был один из наших доцентов — скромный, молодой, всегда в тени и в вечно мятом сюртуке. Сутулый, в очках и с заломанным воротником. Это был первый раз, когда я услышала его голос.

— И если мы будем использовать такие выходки для мелкой пикировки, то сами же и подрежем корни у профессии, которой служим.

Прикусив губу, я поняла, что даже не знаю его имени, а ведь он вступился за меня!.. Я покосилась на Вяземского: тот раздувался от гнева словно воздушный шарик, но что-то удерживало его от острой, ядовитой реплики. Возможно тот факт, что спорить ему пришлось бы с мужчиной, а не со мной.

Гневно дернув кадыком, Вяземский поспешно убрался прочь от моего стола, и я не стала скрывать улыбку. Бросила быстрый взгляд на свои вещи, разложенные на столе, и решила забрать их с собой.

От греха.

Когда я вновь шла по коридорам университета к своей лекционной каморке, то чувствовала себя уже гораздо лучше, чем в момент, когда переступила порог здания чуть раньше.

— Добрый день, дамы, — сказала я, войдя в аудиторию — Сегодняшний день мы с вами посвятим сравнительной юриспруденции...

Когда лекция закончилась, и три моих прилежных — и единственных — ученицы поднялись с мест, я жестом остановила княжну Софью и пригласила подойти к кафедре. На хорошеньком личике появилась гримаса, но девушка все же приблизилась.

— Как ваши дела, Софья Григорьевна? — спросила я, складывая ровной стопкой свои конспекты.

— Вполне неплохо, благодарю вас, — чопорно ответила она.

— Я слышала, ваш отец был недоволен вашим зачислением на курсы. Даже обратился с жалобой...

— Ах, — она всплеснула руками и рассмеялась звонким колокольчиком. — До чего забавно вышло с папа́! Разрешение для курсов мне подписал мой старший брат Мишель. Он уже взрослый, живет независимо от папа́ и потому не обязан ему подчиняться. Ох, как же злился бедный папа́, когда понял, что может выйти семейный скандал.

Софью все это откровенно забавляла. Я же не находила в сложившейся ситуации ничего смешного.

— Жалоба князя Платонова — это не шутка, — нахмурившись, произнесла я. — Могли быть последствия.

Княжна заморгала длинными ресницами. Она решительно не понимала, о чем я говорила.

— Но отец отозвал жалобу, — протянула она с явной досадой. — Почти сразу же, как выяснил, что разрешение для меня подписал Мишель.

— Ваш отец забрал жалобу, чтобы не пострадала честь семьи, — с намеком произнесла я.

Но Софья Григорьевна его не поняла.

— Так я о том и толкую! — тряхнула она светлыми волосами.

— Но жалоба изначально была не обоснована, — я терпеливо принялась ей разъяснять.

— Может быть... — она наклонила голову и посмотрела на меня вопросительно, подавив зевок.

— И необоснованная жалоба могла обернуться для кого-то серьезными последствиями. Кого-то могли уволить. Меня, к примеру, или служащего архива, или канцелярии…

В глазах княжны по-прежнему не было и намека на понимание.

— Но ведь не уволили! — она вновь легко рассмеялась. — Право слово, Ольга Павловна, к чему эта проповедь? Если бы... могли бы... — Софья покачала головой недоумевая.

— К тому, что ваша с братом забава могла обернуться для кого-то страшной бедой.

Вздохнув, я помассировала двумя пальцами переносицу и махнула рукой.

— Ступайте, Софья Григорьевна, — я сдалась и отпустила девушку, которая уже изнывала от нетерпения.

Она только этого и ждала. Одарила меня холодной улыбкой и, приподняв полы юбки, упорхнула из аудитории. И только после ее ухода я заметила, что мы с ней были не вдвоем: в углу окончания нашего разговора дожидалась Зинаида Сергеева.

Ухмыльнувшись вслед княжне, она подошла ко мне, совсем по-мужски отмахивая руками.

— Ветреное создание, — прокомментировала, скривив губы.

— У вас ко мне какой-то вопрос или дело? — я строго на нее посмотрела, потому что не собиралась одним девицам позволять дурно говорить о других.

— На самом деле, да, — Зинаида кивнула и, порывшись в карманах, вытащила измятый, несколько раз сложенный листок. — Вот, Ольга Павловна. Приходите нынче вечером. Думаю, вам будет интересно. На входе скажите, что вы моя гостья.

И она спешно покинула аудиторию еще до того, как я прочитала ее странное послание. Проводив девушку взглядом, я машинально сунула листок в карман и забрала с кафедры свои бумаги.

Меня впереди ждало еще много работы: нужно дописать письма и организовать их отправку... Возвращаться в общую для преподавателей аудиторию не было никакого желания, и потому я осталась в своей. Разместилась за партой и подвинула к себе чистый лист.

«Дорогая Екатерина Михайловна, с огромной радостью сообщаю вам…»

Как обычно, пришлось переписывать неоднократно, пока я вновь привыкала к перу. Каждый раз был для меня как первый.

От своего занятия я отвлеклась, услышав тихий стук в дверь. Внутренне напрягшись и приготовившись к чему-то неприятному, я вскинула взгляд и не сдержала тихого выдоха облегчения. На пороге стоял тот самый доцент, который заступился за меня перед Вяземским. Он робко улыбался.

— Не помешал, Ольга Павловна? — спросил он, чуть поклонившись и не решаясь войти.

— Не помешали... — я замялась, — простите бога ради, не знаю вашего имени...

— Не беда, мы же не были друг другу представлены. Я — Алексей Николаевич Белкин, доцент на кафедре точных наук.

— Очень приятно, Алексей Николаевич, — я поднялась со стула и чуть не протянула ему руку, но вовремя себя остановила.

— И мне, Ольга Петровна, — он вновь улыбнулся и поправил заломанный воротник сюртука. Затем его взгляд наткнулся на разложенные на столе письма и заявления. — Над чем трудитесь? — он попытался звучать непринужденно, не вышло иначе.

Кажется, он смущался, но уходить почему-то не хотел, и я была рада его компании. Первое приятное лицо за последние дни. И, проникшись к нему симпатией, рассказала все честно.

— Пишу письма в ответ на заявления слушательниц, которые хотели бы посещать мои курсы.

— А разве этим не должны заниматься в канцелярии? Еще до начала лекций... — он нахмурился и снял очки, чтобы протереть их — жест получился суетливым, он явно нервничал.

— Должны, — я хмыкнула. — Но не стали. И теперь я делаю это сама.

— Это просто немыслимо, — искренне ужаснулся он. — Скольким же барышням вы должны написать?

— Тридцати двум.

— Боже мой! — воскликнул Алексей Николаевич. — Какая непростительная оплошность!

Если бы оплошность, — мрачно подумала я, но вслух не сказала.

Очень малодушно не хотелось отталкивать первого человека, с которым я могла поговорить больше нескольких секунд.

— Быть может, вам нужна помощь? — он посмотрел на меня с трогательной робостью.

— Нет-нет, благодарю вас, — соблазн был велик, но, подумав, я все же решила отказаться.

Еще втяну его в конфликт с Лебедевым ненароком...

— Вы уверены? — мне показалось, он по-настоящему огорчился.

— Быть может, в другой раз, — я постаралась тепло улыбнуться. — В каком-нибудь более приятном занятии.

— Буду очень рад, Ольга Павловна! — пылко произнес он и, замявшись, переступил с ноги на ногу.

Он не спешил уходить, словно хотел что-то добавить. Но все же не решился и так и откланялся молча.

Я посмотрела ему вслед и вернулась к прерванному занятию. С письмами следовало закончить сегодня же, чтобы не терять драгоценного времени.

Увлекшись, я совсем позабыла о времени и очнулась уже ближе к трем часам, когда здание практически опустело, и все преподаватели и студенты разошлись. Я собрала письма — все тридцать две штуки — и выскочила из аудитории, не застегнув пальто: нужно было спешить на почту.

А когда уселась в экипаж и сунула руку в карман, чтобы заплатить извозчику, наткнулась на клочок бумаги, о котором успела позабыть за всеми хлопотами. Тот самый, который с загадочным видом протянула меня Зинаида.

Развернув его, я обомлела.