Бесстрастный

Глава 3

Утром ситуация меняется. В лучшую сторону.

Хотя есть ли лучшая сторона у моей ситуации? Очень в этом сомневаюсь. Я живу в доме бунтаря и убийцы, за которым с напряжением следит верхушка синдиката, и при этом я доверила ему свою безопасность. М-да.

Однако будем благодарны за маленькие радости. Завтрак нам с малышом приносит Сильвия, которой вчера не позволили со мной поговорить. Не иначе, как Доменико смягчился, потому что в этот раз она болтает вовсю и, с моего позволения, играет с малышом. Под присмотром охранника, конечно. Это незамысловатое общение притупляет остроту моего одиночества.

Зря я не попросила Орсона купить мне что-нибудь из одежды. Моя не только помялась, но и заляпана детской едой. Особенно нелепо смотрятся резиновые сапоги, которые приходится надеть на выход к врачу. Однако альтернатив нет.

Меня вызывают к Доменико раньше ожидаемого. У него огромный кабинет, окна выходят на залив, и я вижу смутные очертания академии вдали. Отсюда она похожа на готический замок вампиров.

Доменико сидит за столом, рядом в кресле развалился Орсон, перекинув ноги через подлокотник.

– Доброе утро! – говорю нарочито радостно.

Во время ночных размышлений я решила, что не буду верить слухам о Доменико, а составлю собственное мнение. Я всего лишь помогаю с ребенком, а не участвую в его преступных планах, так что ничего страшного. Да и я уже дала обещание, трусить поздно.

Доменико не считает нужным ответить на мое приветствие, однако встает при моем появлении, в то время как Орсон продолжает валяться в кресле как выброшенный на берег осьминог. Его глаза спрятаны под солнцезащитными очками. Вполне возможно, что он спит.

Дождавшись, когда я сяду, Доменико опускается в кресло и сразу переходит к делу.

– Вы согласились остаться и помочь с ребенком. Чтобы гарантировать безопасность вам обоим, я должен найти его мать и расследовать случившееся. Пока я во всем не разобрался, будет лучше, если все, кто на меня работают, будут и дальше считать вас матерью мальчика.

Последняя фраза застает меня врасплох. Полагаю, Доменико не хочет рассказывать своим людям о пострадавшей женщине. Но… притворяться матерью ребенка?!

Мужчины терпеливо ждут моего ответа. Вернее, Доменико ждет, а Орсон… он, вообще, жив?

– На несколько дней меня это устраивает, – отвечаю сдержанно.

Поднявшись, Доменико ведет меня по коридорам к выходу. Ничего не объясняя.

Орсон кряхтит, нехотя поднимается и следует за нами, попутно что-то набирая в телефоне.

У выхода Доменико останавливается.

– Как вас представить персоналу? – Не успеваю обдумать варианты, как он предлагает идеальный. – Мисс Томпсон вас устроит?

Самое то. Это имя ничем не выдаст тот факт, что забредшая в логово мафии девушка – жемчужина синдиката. Бывшая.

– Да, спасибо.

К тому моменту, как мы выходим на крыльцо, нас уже ждет толпа. Почти все мужчины. Почти все вооруженные.

Доменико выходит вперед, и разговоры затихают.

– Мисс Томпсон останется жить в доме. Мою женщину защищать тщательнее, чем меня. Вопросы есть?

О да, вопросов много. Те, кто думает, что только женщины сплетничают и любопытствуют, глубоко ошибаются. Мужчины страдают тем же.

«Босс, скажите, а Нико ваш сын?» «Сколько месяцев вашему сыну?» «Мисс Томпсон назвала сына в честь вас?» «Где они жили до этого?» «Вы женитесь на мисс Томпсон?» «Босс, вы знали, что у вас есть сын?» И так далее, и тому подобное…

Дождавшись, когда голоса затихнут, Доменико невозмутимо продолжает.

– Остальные вопросы, касающиеся Мисс Томпсон и ребенка, обсудим позже.

Все это, от начала до конца, сказано ровным и бесстрастным тоном. Не так сообщают о появлении ребенка, совсем не так. И про женщину свою так не говорят.

Да, разумеется, я заметила, что он назвал меня своей женщиной. И вздрогнула, и похолодела внутри. Но потом заставила себя успокоиться, ведь он сказал это, чтобы меня защищали. Большинство семей синдиката живут согласно старомодным традициям и правилам. Дети должны рождаться в браке, а не вне его. Всякое случается, конечно, и тогда женщина, родившая тебе ребенка, должна стать твоей женой. А до свадьбы называть ее своей женщиной логично.

Однако я здесь всего на несколько дней. Как он потом объяснит мое исчезновение и появление настоящей матери ребенка?

Наверное, поэтому он увернулся от вопросов.

Стою рядом с Доменико, удерживаю гордую осанку. Игнорирую любопытные взгляды, злые тоже. Многие считают меня искательницей наживы и надеются, что он выгонит меня пинком под зад.

– Ровно в одиннадцать будет подана машина. Детское автомобильное кресло уже установлено, – говорит Доменико и уходит. На меня он не смотрит, но так как упомянул детское кресло, указания явно предназначались мне.

Судя по спокойной реакции остальных, это его нормальное поведение. Типичная для него речь, тон, мимика. Вернее, отсутствие мимики.

Мне никто не улыбается. Кроме Орсона, конечно, но его улыбка не стоит ни гроша.

– Материнство тебе к лицу! – шепчет он и уходит вслед за боссом.

Без минуты одиннадцать мы с малышом выходим на крыльцо. Это не свидание, чтобы опаздывать. Доменико уже ждет в машине. Большой. Черной. С тонированными стеклами.

Водитель не смотрит в мою сторону. Полагаю, ему не разрешено. За нами едет вторая машина с охраной.

По дороге малыш весело гулит, с любопытством глазеет вокруг и пытается привлечь внимание Доменико. Тот задумчиво смотрит вперед, как будто забыл о нашем присутствии. Если он робот, то это многое объясняет.

В Корстон мы не едем, хотя там десятки клиник, а направляемся в небольшой пригород. Это неудивительно, Доменико решил не лезть в центр территории его отца. Мне тоже не положено здесь находиться, однако в данный момент я Ада Томпсон, и спросу с меня никакого.

В клинику мы заходим под прикрытием охраны, с черного входа. Доменико разговаривает с врачом наедине, потом они подходят к малышу. При виде врача, пожилого мужчины с буйной седой шевелюрой, тот впадает в истерику и намертво цепляется за меня, как будто от этого зависит его жизнь. Никто из нас не может его успокоить. Врач с трудом осматривает его у меня на руках, потом они с Доменико уходят.

Ребенок сразу затихает, кладет голову на мое плечо и жалобно всхлипывает.

Молодая медсестра приносит плюшевого медведя, играет с Нико, и он без слез и страха отправляется с ней на рентген. Значит, боится не всех медработников.

На враче не было белого халата, инструментов тоже не было. Он видит малыша впервые. На женщин и на молодых мужчин малыш реагирует нормально, а врач пожилой, с кудрявыми седыми волосами.

Это заставляет задуматься.

На обратном пути я не выдерживаю.

– Доменико, у меня много вопросов о вашей жизни, однако не стану их задавать. Чем меньше я знаю, тем лучше. Но я хотела бы знать заключение врача.

Он отвечает не сразу. Долго молчит, будто не слышит меня или не хочет слышать.

– Других повреждений не нашли, – отвечает наконец.

Впервые за последние дни я выдыхаю с облегчением, однако это не гасит мою ненависть к человеку, причинившему малышу боль.

С силой сжимаю зубы, перед глазами красная пелена. Горькая, горячая ненависть пенится на языке. Всю жизнь я презирала синдикат за насилие и жестокость, а теперь все во мне требует жестокого наказания для того, кто обидел малыша. Без суда и следствия.

Доменико все замечает. Бросает на меня взгляд, полный понимания, и чуть заметно кивает. Того, кто обидел Нико и его мать, ждет наказание.

– Я бы сама хотела наказать виновного… – признаюсь шепотом. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, и я смотрю на них и гадаю, какой способ наказания я бы предпочла. Как далеко бы зашла.

В тот момент я впервые признаю, что во мне течет кровь синдиката.

Мы возвращаемся. Доменико следит, как я достаю ребенка из автомобильного кресла, взглядом провожает каждое движение. Интересно, когда он решится прикоснуться с собственному сыну?

Около крыльца толпятся мужчины, нас провожают любопытными взглядами. Всем интересно, пустил ли Доменико мать его сына в свою постель. В том, что я хочу туда попасть, никто не сомневается. У Доменико деньги и власть. Он скандально популярен, женщины липнут к нему день и ночь. Ему не позволят жениться на жемчужине синдиката или другой приличной девушке, однако среди дам попроще, а также неудовлетворенных жен власть имущих на него большой спрос.

Для людей Доменико я всего лишь очередная девица, за которую некому заступиться. Как бы босс со мной ни поступил, они будут на его стороне. Помощи и поддержки ожидать не стоит.

– Босс! Мы тут… Короче, вы сказали про мисс Томпсон и про вашего… про маленького Нико, так мы… скинулись и вот, это малышу! – раздается немного смущенный мужской голос.

Доменико останавливается, и я чуть не врезаюсь ему в спину. Заставляю себя отступить, но при этом непроизвольно втягиваю его запах. Задерживаю в легких, смакую. Прикрываю глаза от удовольствия и одновременно ругаю себя последними словами. Нашла кого нюхать!

Мужчина протягивает боссу огромную коробку в праздничной обертке. Доменико кивает в знак благодарности (надеюсь, никто не ожидал от него добрых слов или улыбки) и дает знак Орсону. Тот подхватывает подарок и, подмигнув, следует за мной наверх.

Доменико исчезает в недрах дома без слова и взгляда. Ладно на меня смотреть особо нечего, но обидно за ребенка. Тот тянется к Доменико, но не получает никакого ответа от человека-робота.

Мы с малышом перекусываем, и я укладываю его спать. Обдумываю, что делать по поводу одежды, когда появляется Карло – самый говорливый из охранников, который окрестил меня шлюхой и обвинил в шантаже. Он хоть и стал называть меня «мисс Томпсон» по приказу босса, но с презрением и сквозь сжатые зубы.

Стоя в дверях, смотрит на меня из-под кустистых бровей.

– Орсон сказал, что ты здесь проездом, но мы обыскали дом, где ты жила, и не нашли никаких чемоданов. Где твои вещи?

– Я путешествую налегке.

– Настолько налегке, что даже без документов? – скалится.

Документы я оставила в академии. Адаис Леоне больше не существует, а новые документы еще предстоит купить.

К счастью, Карло не особо интересуется моим ответом. Протягивает планшет и сообщает, что босс велел купить мне новую одежду. Открываю поисковик, нахожу страницу элитного магазина, где обычно покупаю одежду, и тут же ее закрываю.

В каких магазинах отоваривается Ада Томпсон из простой семьи?

Не имею ни малейшего понятия.

Спрашиваю Карло, какой магазин ближе всех. Он окидывает меня брезгливым взглядом и называет магазин с до смешного низкими ценами. Заказываю только самое необходимое. Каюсь: когда выбираю нижнее белье, мелькает мысль о Доменико. Совершенно нелогичная и опасная мысль. Хочется привести себя в порядок и нарядиться, чтобы проверить, останется ли он истуканом или в нем наконец промелькнет хоть какая-то жизнь. Хоть искра интереса.

Прячу эту крамольную мысль подальше. Интерес такого мужчины, как Доменико Романи, смертелен. Его женщина, если такая имеется, долго не проживет. И не сможет удержать интерес и внимание самого холодного мужчины в мире.

Самого каменного.

Без сердца.

Поэтому покупаю джинсы и свитера и снова закрепляю волосы в небрежный узел.

Нико спит, сладко посапывая. За окном блеклый, холодный день, полный ожиданий и тревог. Не сдержавшись, надрываю липкую ленту, раскрываю подарочную бумагу и смотрю, что подарили Нико. Огромный гоночный трек с двумя машинами и пультами управления. Как говорится, на вырост. С такой сложной игрушкой малышу пока что не справиться.

Когда Нико просыпается, закутываю его поплотнее, и мы выходим из дома. К нам тут же пристраиваются два охранника. Нико настаивает, чтобы я опустила его на землю, и мы бредем к берегу. Медленно, неровными шажками, держась за руки.

Сегодня пасмурно, академия затерялась в тумане. Мне это кажется хорошим предзнаменованием.

Мы бросаем камешки в воду, рисуем палочками на песке. Охранники сосредоточенно осматриваются, кажутся напряженными, и от этого меня пронизывает тревога. Подхватив Нико на руки, возвращаюсь к дому. В окне первого этажа замечаю Доменико. Он следит за нами? Думает, я сбегу? Не доверяет?

В тот момент навстречу выбегают две овчарки. Несутся с такой скоростью, что я не успеваю отреагировать, и одна из овчарок сбивает меня с ног. Падая, прикрываю ребенка собой.

Один из охранников с трудом удерживает вторую собаку. Второй отвлекся, но теперь бросает телефон и бежит к нам.

К счастью, собаки не собирались причинять нам вред. Молодые, энергичные, они хотели поиграть, вот и все. Однако Нико испуган, прижимается ко мне и кричит в голос. Собака ложится на траву рядом с нами, тычется носом мне в колено, извиняясь. Не проходит и десяти секунд, как я слышу голос Доменико. Он отдает команды, осматривает нас с малышом, ищет повреждения. Его глаза посветлели, будто покрылись льдом.

– Собаки хотели с нами поиграть, не случилось ничего плохого, – заверяю то ли малыша, то ли Доменико. Ни один их них не реагирует на мои слова.

Отвлекшегося охранника уводят. Стараюсь не думать, как его накажут.

Мы возвращаемся в комнату ближе к вечеру. Я набираю малышу ванну. Мы брызгаемся, пускаем струи из резиновых игрушек. Смеемся от души. У Нико очень забавный смех, заразительный. Веселясь, мы не замечаем, что у наших игр появился свидетель. Доменико подошел бесшумно и теперь стоит в дверях и наблюдает за нами.

Нико продолжает лупить по воде, каждый раз ахая, когда брызги летят ему в лицо.

Доменико поднимает упавшую на пол резиновую уточку и, помедлив, протягивает ее малышу. Не подозревая о важности момента, тот хватает игрушку, и на секунду их пальцы соприкасаются.

Доменико хмурится. Смотрит на свои пальцы, как будто ищет на них след. Потом кивает мне и выходит из ванной.

На нем костюм тройка, белая рубашка и галстук. Он куда-то собрался на ночь глядя.

Будут ли там женщины?

Есть ли у него женщина?

Если есть, то почему она не помогает следить за ребенком? Рано или поздно Доменико придется ей признаться, что он стал отцом.

Уложив Нико спать, принимаю душ и надеваю хлопковую пижаму, купленную сегодня. Короткие шортики с футболкой. Долго лежу в постели, читая журнал. То и дело отвлекаюсь, вспоминая, как Доменико смотрел на ребенка. Как передал ему игрушку. Как потом смотрел на свои пальцы, будто контакт с малышом был чем-то особенным.

Я наивная и неопытная, поэтому могу заблуждаться, однако мне кажется, что под холодной маской Доменико кипят страсти, от самых жутких до самых светлых. Ладно, пусть не до самых светлых, но… За пологом тьмы таится свет. Доменико заботится о нас. Ему не все равно, что случится с ребенком. Он возил нас к врачу, хотя ему нельзя появляться в публичных местах на территории Вилема.

Лежу без сна, и у меня появляется идея, постепенно формируется в мыслях. Понятия не имею, что из нее выйдет. Скорее всего, ничего хорошего, однако решаю рискнуть. Достаю коробку с подарком и волочу её в спальню Доменико, благо та не заперта.

Там прохладно, чисто, кровать убрана. Ни одного личного предмета, я проверила. Не позволяю себе заходить в ванную, подавляю нездоровое любопытство.

Следующий час или два или семь я провожу, пытаясь собрать гоночную трассу. Если у всех детских игрушек такие запутанные инструкции, то не понимаю, как родители справляются. Хотя, если говорить честно, я не особо тороплюсь. Дело в том, что я не случайно решила собрать трассу в комнате Доменико. Во-первых, надеюсь, что он скоро вернется и поможет. Во-вторых, хочу, чтобы он играл с ребенком в своей комнате, наедине, без моей помощи. Чтобы они наладили контакт и дали шанс их отношениям отца и ребенка.

Доменико не торопится возвращаться домой. Я уже собрала две трети трассы и теперь сижу, подобрав колени к груди, и гадаю, где он проводит ночь. И с кем.

В этот момент раздается его голос.

– Если верить камерам, вы зашли в мою спальню два часа назад. У вас появились причины здесь задержаться?

Поднимаю взгляд, и слова застывают на языке. Доменико весь в крови. Галстук полусорван. На белой рубашке красные пятна. Кровь размазана по щеке и шее. И по рукам. На лбу и вокруг глаз кровавые брызги.

– Это не моя кровь, – спокойно поясняет он, и внутри меня что-то отпускает. Угасает мгновенная паника.

С каких это пор я волнуюсь о благополучии Доменико Романи?!

Собираюсь спросить, что случилось, однако он качает головой, предупреждая вопросы. Я вовремя вспоминаю данные ему обещания. Чем меньше знаю, тем лучше.

– С какой стати вы собираете игрушку в моей спальне? – Приподнимает бровь.

– У нее очень запутанные инструкции, – отвечаю невозмутимо.

Он направляется в ванную, а я раздумываю, как бы на моем месте повела себя обычная женщина, непривычная к насилию и крови. Осталась бы невозмутимой, как я, или нет? Мой отец и брат были скоры на расправу и домой нередко приходили в крови. Чаще в чужой, иногда в своей. Кровь, смерть, насилие и жестокость были частью моего взросления.

Заключив, что я не знаю, как повела бы себя обычная Ада Томпсон, продолжаю читать инструкции.

Доменико не закрыл дверь в ванную и теперь снимает пиджак и расстегивает брюки. Срывает окровавленную рубашку, пуговицы летят во все стороны.

Замерев, смотрю на его мощные плечи. На татуировки на спине. На шрамы. На все сразу. То, на что я не должна смотреть, чем не должна интересоваться.

Он спускает брюки, и я вижу…

Сглатываю.

Не могу отвести глаз.

Надо бы отругать себя, но сейчас мне не до самокритики. Эта минута восхищения ничего не меняет между нами. У Доменико роскошное тело, и он не против, что я на него смотрю. Вот и все.

Или не все, потому что Доменико внезапно оборачивается и ловит меня с поличным. В отличие от него, у меня на лице написаны все мысли и чувства. Восхищение. Вожделение.

Утыкаюсь в инструкции и больше не обращаю внимания на ванную комнату. Вернее, стараюсь не обращать, но все-таки слышу шум воды. Шорох полотенца и одежды. Шаги.

Доменико появляется рядом в тренировочных брюках и футболке. Какое-то время следит за моими действиями, потом берет инструкции из моих рук и за считанные минуты собирает всю гоночную трассу целиком. Кто бы сомневался.

– И как вы планируете нести трек обратно в вашу комнату? – спрашивает с намеком.

Нам обоим очевидно, что в собранном виде трек не перенести. Доменико заранее знал, что я намереваюсь оставить игрушку в его спальне, и решил проверить, как я стану его убеждать.

– Нико слишком маленький для этой игрушки, – начинаю объяснения издалека.

– И вы решили, что для меня она в самый раз?

Это могло бы сойти за шутку, если бы не суровый взгляд.

– Нико будет интересно посмотреть, как в нее играет кто-то… взрослый.

– А вы недостаточно взрослая для этого?

– Я недостаточно… мужчина. Мне гонки не интересны, я росла вдали от таких развлечений. Поэтому надеюсь, что вы покажете малышу, как играют с этой трассой. Ему понравится за вами наблюдать.

Я надеюсь сблизить отца и сына. Нет ничего важнее родной крови, уж я-то знаю. Провела долгие годы в тщетной надежде на сближение с отцом и братом.

Доменико продолжает смотреть на меня. Я не дышу в ожидании его вердикта, а еще потому, что знаю: произнеся вердикт, он отправит меня спать.

А я не хочу уходить.

Это глупо, опасно и может разрушить мои планы, но… меня тянет к Доменико. Мягкость внутри меня тянется к его несгибаемой силе. Мой вечный избыток эмоций сможет внести краски в его суровый мир…

Не могу остановиться, падаю в колодец чувств. Надо разобраться, чем меня заинтриговал этот мужчина, однако середина ночи не время для самоанализа.

Доменико поднимается, подходит к бару. Предлагает мне виски. Обычно я не пью, но сегодня необычный день. Необычная неделя.

Сделав глоток, закашливаюсь, на глазах выступают слезы. Он же пьет виски, как воду, и при этом осматривает меня с ног до головы.

– Я предложил вам достаточно денег, чтобы вы купили себе приличную одежду.

Вроде критикует, однако его взгляд почти не касается моей одежды. Задерживается на моем лице, на ключицах. На голых коленках.

Я ощущаю его взгляд как прикосновение.

На лице Доменико маска равнодушия, однако его дыхание и биение пульса на шее учащаются, взгляд темнеет.

Кажется, я вдыхаю воду. Не хватает воздуха. Все внутри сжимается от острого влечения к незнакомому и, несомненно, опасному мужчине.

Мысленно даю себе затрещину.

– Я могла бы купить дорогую одежду, но не хочу тратить деньги впустую, – отвечаю честно. Для новых документов понадобится большая сумма.

– Я заплачу вам в два раза больше, если вы избавитесь от вот этого, – взглядом показывает на мою пижаму. Вполне себе веселенькую с цветочками на футболке и листиками на шортиках.

– Прямо сейчас? – спрашиваю внезапно охрипшим голосом, и следом вырывается полуистеричный смешок.

Все дело в виски! Если бы не хлебнула одним махом, никогда бы не ляпнула такую вызывающую полушутку.

Однако Доменико мое откровенное предложение не только не возмущает, но и не удивляет. Он смотрит на часы и, пожав плечом, отвечает.

– Можно прямо сейчас.

Да, именно так. Сначала проверил, есть ли у него время на предложенный мною стриптиз, а потом согласился. Равнодушно. Бесстрастно. Как будто делает мне любезность, позволяя обнажиться и станцевать для него.

А он посмотрит. Опять же, не потому что ему интересно, а в качестве любезности.

Избалованный бабник!

Вот вам один из парадоксов синдиката. Чем более жесток и опасен мужчина, тем сильнее его любят женщины. Выискивают, кидаются на него и терпят любые унижения ради крупицы внимания. Ради острых ощущений под пологом тьмы.

Я бы возмутилась, но Доменико не поймет и не оценит. Наверняка постоянно получает такие предложения.

– Спасибо, но я воздержусь, Доменико.

– Как… тебе угодно, Ада.

Поставив бокал, он подходит непристойно близко. Жаловаться не на что. Это я пришла к нему в спальню, да еще и сделала неприличное предложение.

Его тепло окутывает меня, тело расслабляется от его близости, согревается. Причины такой реакции легко понять: он сильный, властный, привлекательный мужчина. Я реагирую на примитивном уровне.

Доменико не касается меня, не говорит ничего непристойного, однако я дрожу от его близости. От фамильярности его слов, от чувственного тембра голоса.

– Ты обещала мной не интересоваться, Ада, однако являешься в мою спальню посреди ночи. И это уже второй раз. А еще ты обещала никуда не лезть, однако вмешиваешься в мою жизнь.

Стою не шевелясь. Смотрю ему в глаза и не дышу.

Я пришла, чтобы вовлечь его в сбор игрушки и сблизить их с малышом, однако мысли то и дело сбегают не в ту сторону. Меня влечет к Доменико.

Обещаю себе, что прекращу эту ерунду. Прямо сейчас.

С игроками не играют.

Таких, как он, не соблазняют.

Сейчас не время рисковать, хотя я, как и многие другие женщины, хотела бы узнать бунтаря ближе. Для меня это странное и необычное желание. Невинность жемчужин синдиката охраняется как самое святое. Наши спальни в академии располагались на верхнем этаже, и коридор запирался снаружи. Нам с детства внушали, что наша невинность принадлежит будущему мужу.

Однако я закончила с синдикатом и не хочу больше быть невинной ни в каком смысле. Не хочу, чтобы будущий муж слепил из меня что-то ему удобное и выгодное. Невинность мыслей и поступков я уже потеряла, когда купила лодку и сбежала из академии. Невинность тела еще со мной, и я с радостью с нею расстанусь. Раз и навсегда.

Желательно с мужчиной, который сделает мой первый раз сладким и страстным воспоминанием.

Желательно с мужчиной, который не знает, кто я такая, и которого больше никогда не увижу.

Всего один раз – и тогда я вступлю в новую жизнь свободной женщиной.

Зажмурившись, избавляюсь от грешных, неуместных мыслей. Я здесь не для удовольствий, а ради ребенка. Это главное.

Кладу ладонь на грудь Доменико. Он напрягается, но не отступает, и тогда я кладу вторую руку себе на грудь. Прямо над сердцем. Соединяю нас от ладони к ладони.

– Ты нанял меня, чтобы я действовала в интересах ребенка. Именно это я и делаю, и надеюсь на твою помощь. Я скоро уеду, поэтому Нико должен к тебе привыкнуть. Остальные люди – охрана, прислуга, няни – они как фон, а ты будешь для него главным человеком. Ты нужен ему как никто другой. Боюсь представить, какие испытания малыш перенес, физические и душевные. Они могут оставить душевные шрамы на всю жизнь. Малышу понадобится помощь детского психолога, а дома ему нужен постоянный человек, к которому он сможет привязаться. Подари Нико хотя бы каплю внимания и интереса. Тебе воздастся сполна, а он будет счастлив.

Доменико щурится, его дыхание кажется холодным, словно неживым. Температура воздуха между нами падает на несколько градусов.

– Я здесь не для того, чтобы делать кого-то счастливым.

– А для чего? – набираюсь наглости.

От волнения по плечам бегут мурашки. Доменико подается ко мне всем телом, почти касается меня.

Непроизвольно тянусь навстречу.

Он поднимает руку, будто собирается… Ударить? Задушить? Обнять?

Его голос низкий, полный глухой угрозы и похоти.

– Иди спать, девочка. И больше не пытайся мной манипулировать.

Опускает руку, так и не коснувшись меня.