Доктор-попаданка. Служанка в доме Ледяного дракона

Глава 4. «Обвинение»

Глава 4. «Обвинение»

Марина лежала на холодных ступенях, вцепившись пальцами в перила так, что ногти ныли, а в горле стояла горечь — уголь, трава, яд. Тошнота накатывала волнами, и каждая волна приносила с собой одну и ту же мысль:не закрывай глаза. Если закрыть — станет проще умереть, а ей сейчас нужна была не простота, а злость.

— Марина! — Лин снова вылетела в коридор, задыхаясь. За ней бежали шаги — тяжёлые, уверенные. Торн. И ещё кто-то, лёгкий, почти бесшумный.

Торн появился первым, на ходу выдёргивая меч из ножен, будто ожидал увидеть здесь волка, а не служанку на ступенях.

— Кто? — рявкнул он, переводя взгляд с верхней площадки на Марину. — Кто это сделал?!

Марина сглотнула. Язык был ватный, губы будто чужие.

— Не знаю… — выдавила она. — Тень… рука в перчатке… толкнула. И… меня… отравили.

— Отравили? — Торн наклонился так резко, что мех на его воротнике задел Маринино лицо. — Где? Как?

— Настой… — Марина попыталась поднять руку, но пальцы дрожали. — Горький. Онемение на языке… потом слабость… Хотели, чтобы я упала… и никто не поверил.

Лин всхлипнула.

— Она… она выпила, а потом… — Лин захлебнулась словами. — Я принесла уголь! Как Роан сказал!

Торн резко повернулся к Лин.

— Кто дал ей настой?

— Никто… — Лин мотнула головой. — Он стоял на полке… Я думала…

— Думала, — повторил Торн так, будто это слово было преступлением.

Второй человек появился из тени — Грейм. Он не бежал, не суетился. Он просто оказался рядом, глядя на Марину так, как смотрят на разбитую вещь, которая может оказаться важнее целого сервиза.

— Закройте коридор, капитан, — спокойно сказал мажордом. — Двух людей на верхнюю площадку. Никого не выпускать.

— А ты, — Торн ткнул пальцем в Лин, — не реви. Говори чётко. Кто мог поставить настой?

Лин побледнела так, что веснушки на её носу стали резче.

— Я… я не знаю. На кухне много…

— На кухне много рук, — резко сказала Марина, собирая остатки сил в голос. — Но мало тех, кто знает, как действует белый спорыш.

Грейм чуть приподнял бровь.

— Белый спорыш?

— Трава из теплицы, — прохрипела Марина. — Горькая. Оставляет онемение. В больших дозах — яд.

Торн замер.

— Откуда ты знаешь?

Марина попыталась усмехнуться, но вместо этого её снова затошнило.

— Потому что я доктор, — выдавила она. — И потому что вчера… я уже спрашивала про него.

Грейм коротко кивнул, будто отметил галочку в голове.

— Поднимите её, — сказал он.

Торн и один из подоспевших стражников подняли Марину. Боль в боку вспыхнула — ребро, ушиб, возможно трещина. Она стиснула зубы, чтобы не застонать.

— Не трогай её так! — сорвалось у Лин. — Ей больно!

Торн посмотрел на Лин так, будто готов был откусить ей голову, но сдержался.

— Если она умрёт — нам всем конец, — буркнул он.

— Она не умрёт, — сказала Марина. — Пока вы не дадите мне… воды. Тёплой. И… — она вдохнула через нос, — таз. Мне нужно… вывести остатки.

— Вывести? — Лин моргнула.

— Вырвать, — коротко сказала Марина. — По-хорошему.

Торн выругался сквозь зубы.

— В кабинет герцога, — сказал он. — Там безопаснее.

Грейм не согласился сразу.

— Там — политика, — произнёс он тихо. — А нам сейчас нужна медицина. — Он посмотрел на Марину. — Комната, что вы просили под лекарства. Ваша кладовая. Туда. И закройте дверь.

— Закройте… но не запирайте, — прохрипела Марина. — Если меня запереть… и я… потеряю сознание…

— Её запрут, — хрипло сказал кто-то из стражников, и Марина услышала в голосе не злость, а уверенность. Как будто решение уже принято.

Торн метнул на него взгляд.

— Заткнись.

Но Марина уже поняла: это не «случайность». Это началось.

Кладовая-«лекарская» встретила их сухим воздухом и холодным светом кристалла в нише. Стол был завален тканью, баночками, травами, которые Марина успела разложить по кучкам, пытаясь навести смысл в чужом хаосе.

— Таз! — выдохнула она.

Лин метнулась, принесла. Марина согнулась, и всё, что было внутри, вырвалось наружу — горькое, тёплое, мерзкое. После этого на секунду стало легче. На секунду.

Она вытерла рот рукавом, тут же разозлившись на себя.

— Ткань… чистую, — сказала она.

Лин подала ткань. Марина, дрожащими руками, протёрла губы.

— Теперь вода, — сказала она. — Кипячёная. И уголь… ещё. Маленькими глотками.

Торн стоял у двери, как стена. Грейм — чуть в стороне, как человек, который привык смотреть на беду и считать её последствия.

— Марина Коваль, — произнёс Грейм. — Скажите прямо: кто хотел вас убрать?

Марина медленно подняла глаза.

— Тот, кто понял, что я вижу слишком много, — сказала она. — И тот, кто хотел, чтобы это выглядело, будто я сама… или будто я травлю дом.

— Ты травишь дом, — прозвучало в дверях.

Вейрен.

Он вошёл без стука, лицо каменное, глаза горят. За ним — Агата, холодная, как снег, и ещё две служанки, которых Марина видела мельком на кухне.

— Лекарь, — тихо сказал Торн, но в этом «тихо» было предупреждение.

Вейрен не посмотрел на него. Он смотрел на Марину.

— Прекрасно, — прошипел он. — Докторша упала, отравилась… и теперь скажет, что это не она. Удобно.

— Удобно было подмешать яд, — хрипло ответила Марина. — И толкнуть меня, когда голова поплыла.

Агата шагнула ближе, взгляд её был ледяной и цепкий.

— На лестнице кровь? — спросила она.

— Нет, — отрезал Торн.

— Значит, не смертельно, — сказала Агата. — Значит, спектакль.

Марина коротко рассмеялась — и тут же пожалела: бок прострелило болью.

— Хотите спектакль? — сказала она, переводя дыхание. — Тогда смотрите. Подойдите. Понюхайте.

Она протянула ткань, которой вытирала рот. Запах трав был резкий, горький.

Агата отпрянула.

— Я не буду…

— Ага, — сказала Марина. — Значит, на грязь вы меня раздеваете в прачечной, а на яд — нос воротите.

Вейрен вспыхнул.

— Ты не смеешь!

— Смею, — сказала Марина. — Потому что я почти умерла. И это было не от холода.

Грейм поднял руку, останавливая перепалку.

— Вейрен. Агата. — Голос мажордома был ровный. — Мы ищем виновного. Не повод устроить расправу.

— Виновная здесь, — отрезала Агата. — Чужая. С меткой. В доме герцога начались щелчки, двери… — она резко выдохнула, будто сама себя остановила. — И теперь ещё яд. Слишком много совпадений.

Марина почувствовала, как холодное раздражение поднимается выше тошноты.

— Совпадения — это когда падает снег зимой, — сказала она. — А когда яд в чашке и толчок в спину — это схема.

Вейрен усмехнулся.

— Схема? Как у вас там… в «операционной»?

— Да, — спокойно сказала Марина. — Как в операционной. Есть причина, есть действие, есть результат. Меня хотели сделать слабой на ступенях. Почему на ступенях? Потому что падение — «случайность». Почему яд малый? Потому что не хотели, чтобы я умерла на месте. Хотели, чтобы я выглядела виноватой.

— Ты слишком умная для служанки, — прошипел Вейрен.

— А вы слишком злой для лекаря, — ответила Марина.

Торн шагнул ближе, будто собирался встать между ними.

— Хватит. — Он посмотрел на Вейрена. — Если ты обвиняешь — предъявляй доказательства.

— Доказательства? — Вейрен резко вытянул руку. — Она ввела в доме «правила». Кипячение. Отдельные тряпки. Её травы. Её порядок. Люди шепчутся, что она ведьма. А теперь — яд. Это её метод.

Марина медленно повернулась к нему.

— Моё кипячение спасло вашего мальчишку от гнили, — сказала она. — И если вы называете чистоту ведьмовством, то вы не лекарь. Вы шарлатан с банками без подписей.

Агата сделала резкий вдох.

— Довольно! — Она посмотрела на Грейма. — Мы обязаны доложить герцогу. Сейчас же.

— Он уже знает, — тихо сказал Грейм. — Капитан послал человека.

— Тогда пусть решает, — отрезала Агата. — Но до решения… — её взгляд упал на Марину, — эту надо изолировать. Пока она не отравила ещё кого-то.

Лин всхлипнула.

— Она никого не…

— Лин, — резко оборвала Агата, — молчи, если хочешь остаться в доме.

Лин заткнулась, побледнев.

Марина смотрела на это и понимала: Лин — слабое место. Их запугают.

— Я хочу чашку, — сказала Марина вдруг. — Ту, из которой я пила.

Агата прищурилась.

— Зачем?

— Потому что на стенках будет осадок, — сказала Марина. — И я смогу сказать, что именно туда подмешали.

Вейрен хмыкнул.

— Ты и осадок умеешь разговаривать?

— Нет, — сказала Марина. — Я умею видеть. В отличие от вас.

Торн коротко кивнул одному из стражников.

— Принеси чашку. И всё, что стояло рядом.

Стражник вышел.

Вейрен открыл рот, чтобы возразить, но Грейм посмотрел на него так, что тот сжал губы.

— А ещё, — сказала Марина, — я хочу проверить ваши травы. Все. Особенно белый спорыш. И вашу «соль льда».

Вейрен резко шагнул вперёд.

— Ты не посмеешь лезть в мои запасы!

Марина подняла взгляд — и метка под рукавом кольнула холодом так, что по коже пробежали мурашки.

— Уже лезла, — сказала она тихо. — И уже видела плесень. И уже видела следы порошка. Значит, вы не такой аккуратный, как думаете.

Агата зло прищурилась.

— Она ещё и шастала в кладовой лекаря.

— Шастала, — согласилась Марина. — Потому что герцог падал на колени. А вы все стояли и боялись произнести слово «проклятие».

В комнате стало тихо.

Вейрен побледнел.

— Не произноси…

— Поздно, — сказала Марина. — Оно уже здесь.

Чашку принесли быстро. Это была не кухонная кружка, а тонкая фарфоровая чашка с маленьким гербом — крыло, покрытое льдом. Марина видела такой герб на печати договора. Значит, чашка была не для служанок. Чашка была… «чья-то».

— Где ты это взяла? — Марина подняла взгляд на Лин. — Она стояла на кухне?

Лин дрожала.

— Я… я взяла… да… на полке… но… — она запнулась, — я не знала, что это…

Марина медленно провела пальцем по краю чашки. Пальцы были сухие. На внутренней стенке оставался тонкий сероватый налёт, почти невидимый.

— Вода, — сказала она.

Ей подали кипячёную. Марина плеснула немного в чашку, покрутила, чтобы поднять осадок, и поднесла к носу.

Запах — горький, травяной, и под ним — тот самый металлический оттенок.

— Белый спорыш, — сказала она. — Точно.

Вейрен усмехнулся.

— Ты нюхом определяешь?

— Я определяю по реакции, — ответила Марина и подняла взгляд на Торна. — Немеющий язык, тяжесть в ногах, тошнота. Это не «просто настой». Это дозированный яд.

Торн сжал кулаки.

— Кто мог это сделать?

Марина посмотрела на чашку.

— Тот, у кого был доступ к такой посуде, — сказала она. — И тот, кто знал, что Лин принесёт именно это. То есть кто-то, кто мог поставить её так, чтобы Лин не подумала.

Агата резко выпрямилась.

— Ты обвиняешь хозяйку дома?

— Я обвиняю того, кто использует хозяйство как оружие, — спокойно сказала Марина. — И ещё — того, кто ходит ночью в теплицу за травами. Я видела следы. Лин сказала: иногда это делает лекарь.

Вейрен дёрнулся.

— Лин врёт!

Лин всхлипнула.

— Я… я сказала… потому что… я видела…

Агата резко схватила Лин за плечо.

— Замолчи!

Торн шагнул так, что Агата невольно отпустила служанку.

— Не трогай её, — тихо сказал он.

Грейм смотрел на всех, как судья.

— Это будет сказано герцогу, — произнёс он. — Всё.

Дверь в комнату открылась без стука.

Айсвальд вошёл так, будто пространство уступало ему само. Он был без плаща, волосы чуть растрёпаны, лицо бледнее обычного, но взгляд — ледяной и ясный. В комнате стало холоднее. Не магией — властью.

— Что здесь происходит? — спросил он.

Все одновременно выпрямились.

— Милорд, — резко сказала Агата, — служанка отравилась и устроила спектакль, чтобы скрыть свои…

— Меня отравили, — перебила Марина, и голос её прозвучал громче, чем она ожидала. — И толкнули. Чтобы это выглядело как случайность.

Айсвальд посмотрел на неё — медленно, внимательно. Потом его взгляд упал на чашку на столе.

— Чья это чашка? — спросил он.

Тишина.

— Я спросил, — повторил герцог.

Вейрен открыл рот, но не успел.

— Она не кухонная, — сказала Марина. — На ней ваш герб.

Айсвальд взял чашку двумя пальцами. Посмотрел на герб. Губы его чуть дрогнули — не улыбка. Скорее, злость.

— Это из моего кабинета, — сказал он тихо.

Марина почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Из… вашего?

— Да, — сказал Айсвальд и посмотрел на Грейма. — Кто имеет право брать посуду из моего кабинета?

Грейм не моргнул.

— Только вы, милорд. Я. Агата. И… — он сделал паузу, — лекарь, когда приносит вам настои.

Вейрен побледнел.

— Милорд… это…

— Молчать, — сказал Айсвальд.

Он перевёл взгляд на Марину.

— Ты утверждаешь, что тебя отравили этой чашкой.

— Да.

— И что тебя толкнули.

— Да.

— И что ты не виновата.

Марина подняла подбородок.

— Да.

Айсвальд смотрел на неё долго. Слишком долго. В его глазах было что-то, от чего Марине стало не по себе: не доверие и не ненависть — сомнение. Тяжёлое, как камень.

— Ты чужая, — сказал он наконец. — С меткой. И с умением влиять на мой дом.

— Я не влияю, — выдохнула Марина. — Я пытаюсь выжить. И чтобы вы… тоже.

Айсвальд сделал шаг ближе. Слишком близко. Марина почувствовала запах холодной ткани, металла, и… слабый, едва уловимый запах хвои.

— Покажи бок, — сказал он.

— Что?

— Бок. Ты падала.

Марина вспыхнула.

— Я не собираюсь…

— Это приказ, — сказал он тихо.

Торн отвернулся, будто ему неловко. Агата поджала губы. Вейрен смотрел с нехорошим вниманием.

Марина, стиснув зубы, приподняла рубаху сбоку. На ребрах уже наливался синяк — тёмный, расползающийся.

Айсвальд посмотрел — и на мгновение его лицо стало жестче. Словно он увидел не синяк, а удар по своей территории.

— Кто поднял на тебя руку в моём доме, — произнёс он, — поднимет руки больше никогда.

Марина не успела понять, было ли это обещанием ей или угрозой всем.

Айсвальд резко повернулся к стражникам.

— Закрыть внутренние двери. Всех, кто был на лестнице, допросить. Кого не было — тоже.

— Милорд, — Агата шагнула, — но она…

— Она будет под моим решением, — отрезал Айсвальд. — До утра она остаётся в своей комнате. Одна. Дверь — запереть снаружи.

Марина резко подняла голову.

— Запереть? Вы серьёзно? Если мне станет хуже…

— Не станет, — сказал Айсвальд холодно. — Лекарь будет сидеть под дверью. И капитан тоже. Если ты умрёшь — мне придётся отвечать. Я не люблю отвечать за чужие ошибки.

— Вы мне не верите, — сказала Марина тихо.

Айсвальд посмотрел на неё.

— Я верю фактам, — произнёс он. — А факты таковы: с твоим появлением мой дом проснулся. С твоей меткой двери щёлкают. И теперь — яд.

— Яд не мой, — сказала Марина.

— Мы выясним, — сказал Айсвальд. Голос был ледяной, но в нём появилось что-то ещё — усталость. Трещина. — К утру.

Марина хотела ответить, но во рту снова появилась сухость — яд всё ещё гулял в крови.

Айсвальд задержался на секунду, когда все начали расходиться. Он наклонился к Марине так, чтобы слышала только она.

— Сегодня ночью ты не героиня, — прошептал он. — Сегодня ночью ты — приманка. И я хочу знать, кто клюнет.

— То есть вы… — Марина вдохнула. — Вы сознательно…

— Я сознательно не даю дому сожрать тебя, — тихо сказал Айсвальд. — Не радуйся.

И ушёл, оставив после себя холод и ощущение, будто её только что поставили в центр ловушки.

Комната Марины снова стала клеткой. Дверь закрыли снаружи. Слышно было, как ключ повернули дважды.

— Марина… — Лин плакала у порога, пока её не оттащили. — Я принесу вам воду… я…

— Лин, — Марина прижалась лбом к прохладной стене, — если тебя будут спрашивать — говори правду. И не оставайся одна.

— А вы?..

— Я не одна, — с горькой усмешкой сказала Марина и подняла рукав: ледяная ветвь на запястье сияла слабым голубым. — У меня тут… компания.

Она села на кровать. Сердце билось неровно. Слова Айсвальда стучали в голове:приманка.

Марина закрыла глаза на секунду и заставила себя думать как врач.

Симптомы: онемение языка, слабость, тошнота. Уголь уже дала. Вода. Покой. Наблюдение.

Она достала мешочек с углём, оставшийся от Лин, развела ещё щепотку в воде, сделала пару глотков.

И тут услышала — за стеной, в коридоре, мягкие шаги. Медленные. Не Торн. У Торна шаги тяжёлые. Не Грейм — тот ходит почти бесшумно, но иначе. Эти шаги были… осторожные.

Марина задержала дыхание.

Шаги остановились у её двери.

Тишина.

Потом — тихий скрежет. Будто что-то царапало дерево. Не ключ. Ноготь? Коготь?

Метка на запястье вспыхнула холодом так, что Марина едва не вскрикнула.

— Кто там? — хрипло спросила она.

Тишина.

Потом — очень тихий, почти ласковый щелчок.

Марина резко поднялась, подскочила к двери, приложила ухо.

Сквозь дерево донёсся шёпот — не слова, а дыхание. Как будто кто-то стоял и… нюхал.

— Твою мать… — прошептала Марина.

Она отступила, огляделась. Окно — маленькое, покрыто инеем. Стол. Таз. Ничего, чем можно защититься. Только её мозги и злость.

И тогда Марина сделала единственное, что умела: начала собирать доказательства, пока есть время.

Она сняла рукавицу, обернула руку тканью, чтобы не оставить следов, и подошла к чашке с водой, которую ей принесли. Понюхала. Нормально. Сделала маленький глоток — язык не онемел. Хорошо.

Она взяла свою ткань, той же рукой, которой вытирала рот после рвоты, и аккуратно завернула её в чистую салфетку. Потом — щепотку оставшегося осадка из чашки (Лин успела принести её обратно — или стражник оставил? Марина не знала, но чашка стояла на столе вместе с её вещами). Она собрала осадок кончиком ножа, который нашла в ящике — не скальпель, но кухонный, тупой. Положила осадок на ткань.

Будет что показать. Если меня вообще выслушают.

Шёпот за дверью повторился. Теперь ближе. И Марина вдруг поняла: тот, кто снаружи, может быть не человеком. А если человек — то очень уверенный в том, что дверь заперта и герцог не успеет.

Скрежет усилился.

И в этот момент в коридоре раздался голос Торна:

— Стоять! Кто там?!

Послышался быстрый шаг — бег, почти бесшумный, как кошка. Торн выругался и кинулся следом.

Марина прижалась к двери.

— Торн! — крикнула она. — Это не случайность!

— Знаю! — рявкнул он где-то дальше. — Сиди тихо!

Сидеть тихо было сложно, когда сердце билось в горле.

Через пару минут всё стихло. И только потом Марина услышала другое: как где-то далеко, в глубине поместья, снова протяжно скрежетнул лёд по камню — тот самый звук, от которого хотелось бежать.

Дом шевелился.

И дом явно был на стороне того, кто хотел, чтобы Марина замолчала.

Утро было серым и холодным. Марина не спала — дремала урывками, просыпаясь от каждого шороха. Яд, кажется, отступал: язык снова чувствовал вкус, голова меньше кружилась. Бок болел так, что она дышала поверхностно.

Дверь открыли резко.

На пороге стояли двое стражников — не люди Торна. Другие. В форме, которую Марина видела впервые: тёмные плащи, серебряные знаки на груди.

— Марина Коваль? — спросил один, голосом ровным, официальным.

— Да, — сказала Марина и поднялась, морщась от боли. — Кто вы?

— Дозор Совета, — ответил он. — По приказу о проверке безопасности поместья и в связи с покушением на жизнь герцога.

Марина замерла.

— Покушение… на герцога? — переспросила она. — Вы с ума сошли? Я…

— Вы пойдёте с нами, — отрезал стражник. — Для допроса.

— Я жертва, — сказала Марина, чувствуя, как злость возвращает силы. — Меня отравили и толкнули. У меня есть…

— У вас есть метка, — перебил второй и кивнул на её запястье. — И этого достаточно, чтобы вы поехали.

Марина резко натянула рукав.

— Где герцог? — спросила она. — Я хочу говорить при нём.

Стражники обменялись взглядом.

— Герцог сейчас занят, — сказал первый. — И приказ — без задержек.

— Это не приказ герцога, — сказала Марина, и голос её стал опасно спокойным. — Это приказ тех, кто хочет, чтобы я исчезла. Вы понимаете, что вас используют?

— Мы выполняем, — ответил стражник.

Марина сжала тканевый свёрток с осадком и своей тканью так, что пальцы побелели.

— Тогда хотя бы дайте мне одеться, — сказала она. — Я не пойду босиком.

— Быстрее, — бросил стражник.

Марина надела плащ, сунула свёрток за пояс. Вышла в коридор — и сразу увидела Торна, который стоял у окна, лицо злое.

— Нет, — сказал Торн, шагнув к ним. — Она под защитой герцога.

— У нас приказ Совета, капитан, — ровно ответил стражник, показывая бумагу с печатью. — Не мешайте.

Торн сжал челюсть так, что на скулах вздулись жилы.

— Грейм знает?

— Грейм знает, — ответили ему. — И не спорит.

Марина резко повернула голову.

— Не спорит? — прошептала она.

Торн встретил её взгляд — и в его глазах было то, чего она раньше не видела: бессилие.

— Я… — он выдохнул. — Я пошёл к герцогу. Его нет. Западное крыло закрыто. Он…

Марина почувствовала, как холод пробежал по коже.

Западное крыло.

Дверь.

Щелчки.

Дом.

— Он занят тем, что шевелится в доме, — выдохнула она.

Стражник потянул её за локоть.

— Довольно. Пойдём.

Марина резко выдернула руку.

— Я пойду сама, — сказала она. — Но запомните: если я пропаду, ваш герцог останется один против того, что его убивает. И тогда Совет получит не ответы, а холодный труп.

Стражник хмыкнул.

— Поговорите на допросе.

Её вывели во двор. Мороз ударил в лицо. Карета — закрытая, тёмная — уже ждала у ворот.

И именно в этот момент, когда стражник открыл дверцу, из внутренней арки поместья донёсся быстрый шаг — тяжёлый, знакомый. Кто-то шёл очень быстро, почти бежал.

— Стойте! — прозвучал голос Айсвальда — низкий, ледяной. — Я не давал приказа увозить её.

Марина обернулась — и увидела его на ступенях. Без плаща, с обнажённой яростью в глазах и с холодом, который дрожал вокруг него, как воздух перед бурей.

Но стражник уже толкнул Марину внутрь кареты.

Дверца захлопнулась.

Снаружи раздался резкий удар — будто ладонь герцога легла на дерево. И на секунду Марина почувствовала, как метка на запястье вспыхнула так ярко, будто ответила ему.

А потом карета тронулась. И голос Айсвальда остался позади — слишком поздний на один шаг.