Доктор-попаданка. Служанка в доме Ледяного дракона

Глава 5. «Цена доверия»

Внутри кареты пахло мокрым деревом, железом и чужими людьми. Колёса стучали по мерзлой дороге, и каждый удар отзывался в боку — там, где синяк от падения уже расползался, как тёмная карта боли.

Марина сидела на жёсткой лавке, спиной упираясь в стенку, руки держала на коленях, чтобы не выдать дрожь. Напротив — двое дозорных Совета, в одинаковых тёмных плащах, одинаково выпрямленные, будто их шили по одной мерке. Один смотрел на неё открыто, как на вещь, другой — будто на проблему, которую проще решить одним движением.

— Снимай рукав, — сказал первый. — Покажи метку.

— Не сниму, — спокойно ответила Марина. Голос звучал лучше, чем она чувствовала себя. — Она не ваша.

— В этом мире всё, что связано с печатями, — наше, — усмехнулся дозорный.

— Тогда вы опоздали, — сказала Марина. — Она уже связана с герцогом.

Второй дозорный чуть прищурился.

— Ты много говоришь для служанки.

— Я много выживаю для служанки, — огрызнулась Марина и тут же подавила тошноту. Уголь помог, но яд не исчез за ночь, он просто отступил. — Куда вы меня везёте?

— Туда, где вопросы задают правильно, — ответил второй. — И где твои сказки о «случайностях» никому не интересны.

Марина почувствовала, как внутри поднимается холодная злость.

— У меня не сказки, у меня симптомы. И осадок, — сказала она и чуть сдвинула локоть, проверяя, на месте ли свёрток под плащом. — И если вы заберёте у меня это, вы заберёте у себя шанс понять, кто пытался…

— Кто пытался? — перебил первый и наклонился ближе. — Ты сама пыталась. В доме начались щелчки, двери… Ты пришла из метели, без рода, без документов. И сразу — метка. Сразу — паника. Сразу — яд.

— Яд был в чашке, — сказала Марина. — И чашка была из кабинета герцога. Вам это тоже «сразу»?

Дозорный замолчал на секунду. Очень короткую.

Марина поймала себя на том, что смотрит на его перчатки. На тёмной коже — едва заметный светлый налёт, будто он касался чего-то порошкового.

«Белый спорыш? Или соль льда?» — мысль щёлкнула, как тот замок в коридоре.

— Не смотри так, — тихо сказал второй дозорный.

— Как? — Марина подняла глаза.

— Как врач, — отрезал он.

Она усмехнулась краешком губ.

— Поздно.

Карета резко тряхнула, остановилась. Дозорные одновременно выпрямились, словно их дёрнули за нити.

— Приехали, — сказал первый.

Дверца распахнулась, мороз ударил в лицо. Но холод снаружи был честнее, чем холод внутри кареты.

Здание, куда её привели, не было тюрьмой. В тюрьме хотя бы честно признают, что ты заключённая. Здесь пахло воском, сухими чернилами и чистыми камнями — как в канцелярии, где людей превращают в бумаги.

Марину провели по коридору с высокими сводами, потом — в комнату без окон. На стене — знак Совета: круг, рассечённый крылом. В центре — стол, на столе — лампа-кристалл, дающая холодный свет. По одну сторону стола — два стула. По другую — один, и на нём уже сидел человек.

Не дозорный. Не стражник.

Мужчина в сером, сухой, как зимняя ветка. Волосы аккуратно зачёсаны, пальцы тонкие, на них — перстни с печатями. Глаза тёмные, внимательные. Рядом с ним стояла женщина в капюшоне — лицо почти скрыто, только подбородок и губы. И от неё тянуло тем самым ощущением, что тянет от кристаллов: магией, которая не светится, но режет воздух.

— Марина Коваль, — произнёс мужчина ровно, как будто читает заголовок. — Обвиняется в покушении на жизнь герцога Айсвальда, в попытке подрыва порядка в Северном поместье и в незаконном использовании печати крови.

Марина моргнула.

— Я обвиняюсь… в том, что не дала ему умереть?

— Вы обвиняетесь в том, что появились в момент, когда поместье начало проявлять нестабильность, — спокойно сказал мужчина. — И в том, что на вашем запястье — метка. Подтвердите.

— Подтверждаю, — сказала Марина и намеренно не потянулась за рукавом. — Но метка появилась, когда герцог потерял сознание и начал… — она сглотнула, — …выброс холода. Я удерживала его, чтобы он не ударился головой и не умер.

Женщина в капюшоне чуть наклонилась.

— Лжёт, — сказала она тихо. Голос был мягкий, но в нём ощущалась сила.

Марина резко повернула голову.

— Я не лгу.

— Ты лжёшь даже тогда, когда думаешь, что говоришь правду, — сказала женщина. — Метка крови не ставится «случайно».

— Тогда спросите у герцога, почему он носит метку болезни, — отрезала Марина.

Мужчина поднял руку.

— Достаточно. Я — магистр Лоррен. Это — наблюдательница Совета. Мы задаём вопросы. Вы отвечаете. Вежливо.

— Вежливо меня уже толкнули с лестницы, — сказала Марина. — И вежливо пытались отравить. Кстати… вы принесли чашку?

Лоррен чуть приподнял бровь.

— Чашка?

— Та, из которой я пила, — сказала Марина. — С гербом герцога. Из его кабинета. Там был осадок. А ещё у меня есть образец.

Дозорный сделал шаг вперёд.

— Образец? — повторил он резко.

Марина посмотрела на него.

— Да. И если вы не идиоты, вы дадите мне воду и дадите разложить, что именно мне подмешали. Потому что яд — это не «ведьмовство», а химия. Ваша местная — травяная.

Лоррен помолчал, потом кивнул дозорному.

— Заберите у неё всё.

— Попробуйте, — сказала Марина и чуть отодвинула плащ, показывая завязки. — Только потом не жалуйтесь, что у вас нет доказательств.

Дозорный грубо потянулся к её поясу. Марина резко ударила его по кисти — не силой, а точностью, туда, где нерв. Он выругался и отдёрнул руку.

— Ты…

— Я хирург, — сказала Марина и посмотрела на Лоррена. — Хотите — сажайте меня в клетку. Но если вам нужен ответ, вы слушаете.

Лоррен медленно улыбнулся.

— Слушаю.

Марина вытащила свёрток сама, положила на стол и развернула ткань. На ткани — небольшое тёмное пятно и тонкий сероватый налёт.

— Это — остатки с внутренней стенки чашки, — сказала она. — И ткань, которой я вытирала рот после рвоты. Запах горький, онемение языка, слабость ног, тошнота. Это соответствует белому спорыше. В малых дозах он — лекарство. В больших — яд. Я слышала, что его здесь знают.

Наблюдательница наклонилась ближе, словно нюхала воздух.

— Белый спорыш… — прошептала она.

Лоррен не изменился в лице, но пальцы его чуть сжались на перстне.

— Откуда у вас знания о местных травах?

— Оттуда же, откуда у вас знания о печатях, — резко сказала Марина. — Работа. Я лечу людей. Я спрашивала старика из теплицы, Роана. Он сказал: в больших дозах — яд. И описал действие. Оно совпало.

Дозорный фыркнул.

— И ты решила, что тебя отравили.

— Я не решила, — сказала Марина. — Я почувствовала. И если вы хотите проверить — дайте мне чашку с чистой водой и щепотку того, что вы найдёте на дне вашей «аптечной» банки со спорыше. Я сделаю простой тест. Не магический. Органический.

— Тест? — Лоррен прищурился. — Вы предлагаете эксперимент?

— Я предлагаю не делать из меня виноватую, потому что это удобно, — сказала Марина. — Вы обвиняете меня в покушении на герцога, но при этом не спрашиваете очевидного: кто имел доступ к чашке из его кабинета.

Лоррен посмотрел на дозорных.

— Кто?

Марина не дала им ответить.

— Герцог. Мажордом Грейм. Управляющая Агата. И лекарь Вейрен, который приносит настои, — сказала она. — То есть тот, кто держит травы, и тот, кто мог поставить чашку так, чтобы Лин, служанка, не задумалась. И тот, кто знал, что я выпью, потому что я врач и я уставшая. Меня можно было «успокоить».

Наблюдательница чуть наклонила голову, словно прислушивалась к словам.

— Вейрен, — сказала она тихо.

— Или тот, кто хочет, чтобы вы думали на Вейрена, — резко ответила Марина. — Потому что Вейрен — удобный виноватый. Он уже ненавидит меня. Он спорит. Он резкий. Но… — Марина прищурилась, — Вейрен не толкал меня с лестницы. Рука была тонкая. В перчатке. И двигалась так, будто человек привык скрываться, а не командовать.

Дозорный усмехнулся.

— Ты видела «тонкую руку» и решила, что это женщина?

— Я видела кисть, — сказала Марина. — И я видела, как она лежала на перилах. Врач умеет видеть кисти, потому что по ним видно жизнь. Это была не рука солдата.

Лоррен медленно откинулся на спинку стула.

— Интересно. И к чему вы ведёте?

Марина вдохнула, стараясь держать ровно.

— К тому, что вы забрали меня не для поиска истины, — сказала она. — А чтобы я молчала. Потому что я — ключ. И дом реагирует на меня. И кто-то не хочет, чтобы я оставалась рядом с герцогом, пока дверь в западном крыле щёлкает сама.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает кристалл.

Наблюдательница подняла голову.

— Западное крыло? — спросила она.

— Да, — сказала Марина. — Запечатанная часть дома. Дверь. Она открывалась… или пыталась. И в ночь, когда меня заперли, под моей дверью кто-то шуршал. Не человек. Или человек, который двигался как зверь.

Лоррен чуть прищурился.

— Ты драматизируешь.

— Я диагностирую, — сказала Марина. — И я не одна там слышала скрежет. Служанки слышали. Торн видел тень. Герцог видел метку.

Дозорный резко шагнул вперёд.

— Хватит! — рявкнул он. — Она болтает, чтобы запутать!

Марина подняла взгляд на его перчатку. На налёт. На манеру держать руку.

— А вы, — сказала она очень тихо, — трогали порошки. Сегодня. Перед тем, как меня везти.

Дозорный замер.

— Что?

Марина повернулась к Лоррену.

— Посмотрите на его перчатки. Светлый налёт. Он не от снега — снег мокрый. Это от сухого порошка. Соль льда? Белый спорыш? Что вы трогали?

Дозорный побледнел.

— Это… я…

Лоррен медленно повернул голову к стражнику.

— Сними перчатку.

— Магистр…

— Сними.

Дозорный сжал кулак. Потом всё-таки снял. На пальцах — тонкий белёсый след.

Наблюдательница шагнула ближе, взяла его кисть, сжала пальцы. Дозорный вздрогнул, будто от боли.

— Он касался соли льда, — сказала она тихо. — И… спорыша.

Марина не удержалась от короткой усмешки.

— Совпадение, — сказала она. — Как снег зимой.

Лоррен долго смотрел на дозорного. Потом перевёл взгляд на Марину.

— Это ещё не оправдание, — сказал он.

— Я и не прошу оправдания, — сказала Марина. — Я прошу перестать делать меня удобной виноватой. И ещё: мой «образец» должен пойти к независимому. К тому, кому вы доверяете больше, чем своим дозорным. Иначе вы перепишете всё так, как вам выгодно.

Лоррен медленно вдохнул.

— Вы дерзкая.

— Я живая, — сказала Марина.

— Пока что, — тихо сказала наблюдательница.

И Марина поняла по её тону: вот теперь — опасно.

Её вывели из комнаты не в коридор, а в маленькую камеру рядом — словно заранее приготовленную. Дверь захлопнулась, замок щёлкнул.

— Эй! — Марина ударила ладонью по дереву. — Мне нужна вода!

— Тебе нужен рот закрыть, — бросил дозорный снаружи. Тот самый, который снял перчатку.

Марина прислонилась лбом к стене. Сердце билось быстро, но теперь не от яда — от ощущения ловушки.

«Они не хотят слушать. Они хотят бумагу. Бумагу проще, чем правда», — подумала она.

Метка под рукавом кольнула. Слабо. Потом сильнее.

Марина замерла. Не больно — будто кто-то изнутри постучал по кости.

Айсвальд.

Ей захотелось рассмеяться. Глупо. Он не мог почувствовать её. Он мог быть где угодно. Он мог не успеть.

И именно тогда раздался звук, от которого у Марины внутри всё сжалось: низкий, тяжёлый стук — будто кто-то ударил по камню металлом.

Не стража. Не ключ.

Трость? Нет. Айсвальд был без трости, когда кричал у ворот.

Стук повторился — и вместе с ним по воздуху прокатился холод, от которого волосы на руках поднялись.

Снаружи раздались голоса. Сперва спокойные, потом резче. Потом — один голос, ледяной, низкий, который невозможно было спутать.

— Откройте, — сказал Айсвальд.

— Милорд… — растерянно отозвался Лоррен. — У нас приказ. Это компетенция Совета.

— Это моя служанка, — произнёс Айсвальд. — Под моей печатью. Под моей ответственностью. Вы увезли её без моего согласия.

— Мы действовали в рамках безопасности…

— Безопасности кого? — тихо спросил Айсвальд.

Ответа не было. Тишина. Потом — звук, будто лёд треснул.

Марина закрыла глаза на секунду. Не потому что боялась. Потому что так делала перед тем, как заходить в операционную: вдох — выдох — собраться.

Дверь камеры распахнулась так резко, что Марина отшатнулась.

На пороге стоял Айсвальд. В тёмном плаще, с инеем на плечах, глаза прозрачные, злые. За ним — Торн, напряжённый, как струна. И Грейм, ровный, как всегда, но в его взгляде было что-то… довольное? Или просто: «Так и должно быть».

— Ты цела? — спросил Айсвальд.

Марина моргнула.

— Почти, — сказала она. — Бок болит. Яд ещё…

Айсвальд шагнул ближе. Его взгляд скользнул по её лицу, по губам, по рукавам, задержался на месте, где пряталась метка.

— Кто тебя трогал? — спросил он тихо.

— Они пытались забрать образцы, — сказала Марина и вынула свёрток из-за пояса. — Я не дала.

Торн выдохнул с уважением, будто это был подвиг.

— Магистр Лоррен, — сказал Айсвальд за её спиной, не повышая голоса, — вы обвиняете её.

— Мы… — Лоррен подошёл, держа лицо спокойным. — Ваша светлость, в поместье происходят аномалии. Она пришла из метели. Она отмечена. И теперь покушение…

— Покушение на меня, — перебил Айсвальд. — Покушение, в котором вы поспешили сделать виновной мою отмеченную служанку, вместо того чтобы искать, кто таскает мою посуду из моего кабинета.

Лоррен моргнул.

— Посуду?..

Марина шагнула вперёд.

— Чашка была из его кабинета, — сказала она. — С гербом. И в ней был белый спорыш. И ваш дозорный касался спорыша и соли льда сегодня. — Она повернулась к Айсвальду. — Я сказала им снять перчатки. Ваша «безопасность» пахнет травами.

Лоррен резко посмотрел на дозорного. Тот отвёл глаза.

Айсвальд не улыбнулся. Он просто произнёс:

— Плохой выбор врагов.

Его холод прошёлся по комнате, как ветер по воде. Лампа-кристалл мигнула.

Лоррен сглотнул.

— Ваша светлость, мы не враги. Мы… сохраняем порядок.

— Порядок, — повторил Айсвальд. — Порядок — это когда мои люди живы, мой дом цел, и Совет не лезет в мою кровь без приглашения.

Он наклонился к Лоррену так близко, что тот непроизвольно отступил.

— Я забираю её, — сказал Айсвальд. — Если вам нужны ответы — приходите ко мне. В мой дом. Днём. С документами. И с честными глазами.

— Вы препятствуете расследованию, — попытался сказать Лоррен.

— Я препятствую глупости, — ответил Айсвальд. — Разницу выучите.

Марина смотрела на него и чувствовала странное: сердце колотилось не от страха, а от того, что он пришёл. Он успел. Пусть на шаг позже у ворот, но сейчас — успел.

— Пойдём, — сказал Айсвальд Марине, и это «пойдём» прозвучало как приказ и как защита одновременно.

Она шагнула рядом — и вдруг почувствовала, как метка на запястье тёплым холодом отозвалась, словно кто-то коснулся её изнутри.

Айсвальд заметил. Взгляд его скользнул на её рукав, задержался. Потом он тихо сказал, не глядя:

— Не радуйся.

— Я и не радуюсь, — выдохнула Марина. — Я просто… живу.

— Вот и живи, — бросил он. — Но без тайн.

Марина на секунду замерла.

— Что?

— Я сказал: без тайн, — повторил Айсвальд и наконец посмотрел на неё так, будто видел сквозь кожу. — Иначе я сам стану твоей тюрьмой.

Возвращение в поместье было не как освобождение. Это было как возвращение на поле боя, где ты знаешь расположение мин, но не знаешь, кто их ставит.

Агата встретила их в холле с лицом, на котором было всё: злость, унижение, облегчение и желание укусить.

— Милорд… — начала она.

— Агата, — перебил Айсвальд. — С этого дня Марина — не просто служанка. Она — помощница управляющей. Её слово по кухне и лекарской — закон. В пределах работы.

Марина услышала, как кто-то сзади тихо втянул воздух. Лин. Фин. Служанки. Даже стены, казалось, прислушались.

Агата побледнела.

— Помощница… меня?

— Да, — сказал Айсвальд. — Потому что мне надо, чтобы дом не гнил изнутри. И потому что кто-то использует хозяйство как оружие. Я хочу, чтобы у меня был человек, который видит детали.

Агата сжала губы.

— Милорд, это опасно. Она…

— Она спасла мне жизнь, — отрезал Айсвальд. — И теперь она спасёт мой дом. Тебе это нравится или нет — мне всё равно.

Он повернулся к Грейму.

— Ключи.

Грейм шагнул вперёд и протянул Марине связку. Не все — заметно не все, но достаточно, чтобы почувствовать вес ответственности.

Марина машинально взяла. Металл был холодный. Реальный.

— Ключи от кухни, прачечной и кладовых, — сказал Грейм ровно. — И от вашей лекарской. Без западного крыла. Без кабинета милорда.

— Я и не просила западное крыло, — сказала Марина.

Айсвальд посмотрел на неё так, будто не поверил. И всё же кивнул.

— Теперь правила, — сказал он. — Первое: ты говоришь мне всё, что касается метки, яда, дверей и моих приступов. Второе: ты не ходишь одна туда, где тебя могут убрать. Третье: если кто-то тронет тебя — я узнаю. И это будет плохо.

Марина почувствовала, как в груди сжимается что-то неуместное — не страх, не злость… признание.

— Принято, — сказала она.

— Хорошо, — сказал Айсвальд. — Тогда работай.

И ушёл, будто только что не перевернул весь дом.

Агата смотрела на Марину так, будто ключи в её руках были ножом.

— Не думай, что ты победила, — сказала Агата тихо. — Милорд импульсивен. Сегодня он тебя прикрыл. Завтра… ты ему надоешь.

Марина подняла ключи чуть выше.

— Тогда завтра я буду полезной ещё сильнее, — спокойно сказала она. — Потому что он не может позволить себе «надоесть». Он может позволить себе только выжить.

Агата резко выдохнула.

— Ты дерзкая.

— Я практичная, — ответила Марина и пошла в сторону кухни, чувствуя на спине её взгляд.

В кухне её встретили шёпоты и глаза. Повар остановил нож, глядя на ключи.

— Ну? — буркнул он. — Теперь ты у нас начальство?

— Нет, — сказала Марина. — Теперь у нас порядок. Это разное.

Она подняла кувшин.

— Вода кипит?

— Кипит, — буркнул повар. — С утра кипит. Уже всех достала.

Марина усмехнулась.

— Привыкайте. — Она повернулась к Лин. — Лин, список. Кто на кухне, кто в прачечной, кто в кладовых. Я хочу знать, у кого доступ к чему.

Лин моргнула.

— Зачем?

— Потому что меня пытались отравить чашкой из кабинета герцога, — сказала Марина достаточно громко, чтобы слышали все. — А значит, у нас в доме кто-то ходит туда, куда не должен. И я хочу знать, чьи ноги где бывают.

Шёпоты стали тише. Повар хмыкнул.

— Ты умеешь пугать.

— Я умею предупреждать, — сказала Марина. — А теперь: банки с травами — подписать. Тряпки — разделить. Настои — делать только на кипячёной воде. И никакой посуды герцога на кухонных полках.

— А если кто принесёт? — спросила служанка.

Марина посмотрела ей прямо в глаза.

— Тогда зовёте меня. Сразу.

Она вытащила из кармана плаща маленький свёрток.

— И ещё… мне нужен Вейрен.

— Вам лучше его не трогать, — шёпотом сказала Лин.

Марина посмотрела в сторону коридора.

— Я его не трогаю. Я его проверяю.

Ночью Айсвальд позвал её в кабинет. Не приказом через слуг — сам. Его голос прозвучал в коридоре коротко:

— Марина. Сейчас.

Кабинет пах картами, холодным деревом и чем-то ещё — металлическим, как воздух перед грозой.

Айсвальд стоял у стола, руки опирались на край. Плечи напряжены. Он выглядел сильным. И при этом — опасно уставшим.

— Сядь, — сказал он.

— Я лучше постою, — ответила Марина.

— Сядь, — повторил он. В его голосе не было злости. Было… желание контролировать хоть что-то.

Марина села.

Айсвальд посмотрел на неё долго. Потом произнёс:

— Ты могла умереть.

— Да, — сказала Марина. — Спасибо, что заметили.

Его губы дрогнули.

— Не язви.

— Тогда не ставьте меня приманкой, — ответила Марина.

В кабинете повисла тишина. Айсвальд медленно выдохнул.

— Я не ставил, — сказал он. — Совет поставил.

— А вы позволили запереть меня, — сказала Марина.

— Я позволил, потому что думал, что так тебя не достанут, — произнёс Айсвальд. И в этих словах было то, что он, кажется, не хотел показывать:я ошибся.

Марина моргнула.

— Значит, достали всё равно, — сказала она тише. — И значит, у вас в доме не только враги. У вас… дырявые стены.

Айсвальд усмехнулся без радости.

— У меня не стены дырявые. У меня доверие дырявое.

Он подошёл ближе, положил на стол ту самую чашку с гербом.

— Это действительно из моего кабинета, — сказал он. — Её не должны были трогать. Я хочу знать: кто поставил её на кухню.

— Я тоже хочу, — сказала Марина. — И я начну с доступа. С ключей. С графика. С ног.

— С ног? — Айсвальд приподнял бровь.

— Я видела следы у теплицы, — сказала Марина. — И видела тонкую руку на лестнице. И видела девчонку, которая «случайно» толкнула меня возле двери в западное крыло. Кто-то действует не грубо, а умно.

Айсвальд на секунду замер, взгляд стал жёстче.

— Западное крыло, — произнёс он тихо.

— Да, — сказала Марина. — И метка реагирует на него.

Айсвальд шагнул ближе. Его рука поднялась — медленно, как будто он сам себе не позволял — и остановилась над её запястьем.

— Покажи, — сказал он.

Марина молча подняла рукав.

Ледяная ветвь на коже светилась слабым голубым. При приближении Айсвальда она дрогнула, будто ожила.

Марина вздрогнула — от ощущения, слишком интимного для чужого касания: как будто холод провёл по нервам, а не по коже.

Айсвальд заметил.

— Чувствуешь, — сказал он.

— Да, — призналась Марина. — И мне это не нравится.

— Мне тоже, — сказал Айсвальд. — Потому что это значит, что связь есть. И что дом может тянуть тебя туда, куда я не хочу.

— Почему вы не хотите? — спросила Марина тихо.

Айсвальд не ответил сразу. Он смотрел на ветвь, как на проклятие.

— Потому что я запечатал там то, что когда-то сделал меня сильным, — сказал он наконец. — А потом стало делать меня… другим.

Марина почувствовала, как внутри всё напряглось.

— Ваши приступы усиливаются, — сказала она. — Это не просто болезнь. Это… процесс. Прогрессия.

Айсвальд резко поднял глаза.

— Не говори со мной, как с пациентом.

— А вы не падайте на колени, как пациент, — ответила Марина.

Он замер. Потом тихо выдохнул — и в этом выдохе было неожиданное: смех. Короткий, почти беззвучный.

— Ты невозможная, — сказал он.

— Я выжившая, — поправила Марина.

Айсвальд чуть наклонился ближе, и Марина увидела в его глазах не ледяную ярость, а усталость.

— Я не сплю нормально, — сказал он тихо. — Я просыпаюсь от холода внутри. И каждый раз… — он сжал пальцы, — боюсь, что проснусь не человеком.

Марина молчала секунду. Потом поднялась и осторожно коснулась его запястья двумя пальцами — как врач. Не ласка. Проверка.

Пульс был ровнее, чем в приступ, но всё равно с редкими сбоями. И кожа — холодная. Слишком холодная.

— Вам нужен режим, — сказала она. — Не соль льда, не усиление холода. Баланс. Контроль.

— Ты думаешь, всё лечится режимом, — усмехнулся Айсвальд.

— Нет, — сказала Марина. — Но режим даёт шанс выжить, пока мы ищем причину. И пока вы… — она посмотрела на него прямо, — не позволите мне знать правду.

Айсвальд резко отдёрнул руку.

— Вот мы и подошли, — сказал он холодно. — К тайнам.

Марина сжала губы.

— Я не могу рассказать всё.

— Почему? — голос стал опасно ровным.

Марина медленно выдохнула.

— Потому что если я скажу вам, откуда я, вы решите, что я сумасшедшая. Или ведьма. Или инструмент Совета.

Айсвальд посмотрел на неё так, будто взвешивал. Потом тихо сказал:

— Я уже видел достаточно, чтобы не верить в «сумасшествие», когда дело пахнет кровью и печатями.

Марина почувствовала, как по спине прошёл холод.

— Тогда… — она сглотнула, — я скажу вам главное: я чужая не по крови. Я чужая… по миру.

Айсвальд замер.

— По миру, — повторил он тихо.

— Да, — сказала Марина. — И я не знаю, как вернуться. Но я знаю, как не дать человеку умереть от инфекции и яда. И я знаю, что кто-то в вашем доме хочет, чтобы я исчезла.

Айсвальд смотрел на неё долго. Потом сказал:

— Это ещё не всё.

— Нет, — призналась Марина. — Но это правда.

Он подошёл ближе и вдруг положил ладонь на стол рядом с её рукой — не касаясь, но так близко, что она почувствовала холод.

— Тогда моё условие, — сказал Айсвальд. — Никаких тайн, которые могут убить меня. Дом. Дверь. Метка. Совет. Яд. Всё — мне.

Марина подняла глаза.

— А вы?

— А я, — сказал Айсвальд тихо, — не буду притворяться, что ты мне безразлична. Потому что это тоже ложь.

Сердце у Марины ударило сильнее. Не потому что она «растаяла». Потому что это было опасно. Любая близость в таком доме — слабое место.

— Принято, — выдохнула она.

Айсвальд кивнул — и в этот момент дверь кабинета распахнулась.

Грейм вошёл быстро, впервые за всё время позволяя себе показать спешку.

— Милорд, — сказал он, — срочное письмо. Печать столицы.

Айсвальд не шевельнулся сразу.

— Читай, — сказал он.

Грейм развернул письмо. Лицо его оставалось ровным, но Марина заметила, как у него напряглась челюсть.

— «По распоряжению двора и Совета… герцог Айсвальд обязан явиться в столицу в течение двух недель для подтверждения прав на Север…» — Грейм поднял взгляд. — И далее: «…а также объявить о намерении вступить в брак в интересах мира и порядка. В противном случае будет назначен временный куратор, а права на управление Севером будут пересмотрены».

В кабинете стало так тихо, что Марина слышала собственное дыхание.

— Брак, — повторил Айсвальд очень тихо.

Марина смотрела на него и видела, как в его взгляде поднимается что-то холодное, опасное — не магия. Ярость человека, которого снова пытаются держать за горло.

Айсвальд медленно сложил письмо пополам.

— Значит, — сказал он, — они решили, что я ещё достаточно жив, чтобы меня женить.

Он поднял глаза на Марину.

— И ты, докторша… теперь в моём доме не просто служанка. Теперь ты — проблема, которую они захотят использовать первой.

Метка на её запястье вспыхнула холодом так, будто согласилась.